Американская актриса о русском укропе, театре и лицемерии

У американки Джордан Фрай пронзительный взгляд и поразительная ясность мысли. Она обожает русский театр, московские церкви и наряды девушек, но ханжество и нравоучения – нет. Об этом и прочих отличиях русского и американского менталитета – в ее монологе для «Афиши Daily».


Фотография: Евгений Гусаров

Джордан Фрай

Откуда приехала: Нью-Йорк, США
Чем занимается: актриса в Центре им. Мейерхольда, играет в группе «Соус Kefаль»

Через знакомых я узнала о программе МХАТа для иностранцев. Тогда я впервые приехала в Москву на три месяца — мне было 18.
Вернулась в США, но сразу поняла, что не могу жить без русского театра. Наши театры крепко связаны с деньгами, режиссеры получают финансирование только на то, что окупится, а люди ходят в основном на мюзиклы. Американский театр стал развлечением, а не искусством. У вас же больше разнообразия, да и актерское мастерство преподается намного глубже. Так что я поняла, что не смогу жить без Москвы, познакомилась с нужными людьми и узнала, как пойти учиться к Рыжакову.


Сначала я почти не говорила по-русски, но в трехмесячном курсе это было особенно и не нужно. Нам помогали переводчики, и я знала, как сказать «привет» и «курица» в столовой. Слов «рыба» и «говядина» я запомнить никак не могла, так что приходилось без конца есть курицу. Те три месяца казались мне приятной безопасной авантюрой: в общежитии жили американцы, все говорили по-английски. Конечно, когда ты выходил на улицу, то оказывался в России, но все равно потом возвращался домой и будто бы попадал обратно в родную Америку. А вот когда я поступила учиться во МХАТ, то оказалась в настоящей России, и это было дико тяжело. Так всегда с иммигрантами — первое время ты чувствуешь себя невероятно одиноким.

Слов «рыба» и «говядина» я запомнить никак не могла, так что приходилось без конца есть курицу

Я тогда очень часто ходила в церковь. Надо понимать, что я выросла атеисткой, да и мои родители никогда не были религиозны. Просто почему-то мне становилось хорошо, когда я заходила в храм. На Петровке есть маленький монастырь с красивым садиком — мне нравилось там сидеть. Иногда бабушки что-то говорили мне на незнакомом языке. Я надевала шарф на голову, чтобы не вызывать подозрений, вела себя аккуратно, и обычно никто не замечал, что я шпионка.

Пять лет назад все в Москве выглядело по-другому. Сейчас правительство будто хочет, чтобы люди почувствовали вкус жизни, — город перестраивают со всеми этими велосипедами, местами для прогулок. Они пытаются сделать его похожим на Европу. Пять лет назад улицы были довольно грязными; я по ним не скучаю, хотя грустно, что весь мир становится одинаковым.

С другой стороны, меня по-прежнему удивляет одно обстоятельство. В Америке все много внимания обращают на город, на тротуары и лавочки, но сами ужасно выглядят — не следят за собой, плохо одеваются. А в Москве — наоборот: люди готовы ходить по жутковатым подъездам и разбитым дворам, а сами носят Prada и Gucci. Вы очень модные. Я часто задаю про себя вопрос, глядя на москвичей: да ладно, неужели это удобно? У вас на полном серьезе обожают этот стиль с красными помадами и леопардовыми шубками. Мне на самом деле нравятся яркие люди: не думаю, что мы бы с этими девушками дружили, но смотреть на них интересно.

Поначалу меня удивляло, как у вас водят машины: будто правил вообще нет. Хотя в итоге мне понравилось то, что в России нет такого давления законов. Вы можете сказать, что от этого у вас коррупция, но будто бы у нас ее нет! Просто мы врем о ней все время. Может быть, я покажусь наивной, но мне нравится, как честно люди говорят о нечестности, — жить так удобнее.


© Евгений Гусаров

Вот вам пример: недавно в Москве я сбежала от полицейского, а в Америке мне такое никогда бы не пришло в голову. Дело было так: переход на Тверской закрыли, а у меня была очень важная встреча, и я решила подождать, пока машин станет поменьше, чтобы перебежать сверху. С другой стороны тоже стояли люди, смотрели на дорогу и, видимо, планировали то же самое. Но рядом стоял полицейский, который пригрозил мне. Я жестами попросила прощения и объяснила, что у меня нет времени. Тогда он начал страшно злиться и, как в кино, пошел на меня. Почти подошел уже, но тут машины остановились, и я побежала. Он, конечно, не стал за мной гнаться. Я понимаю, что не подчиняться полицейским плохо. С другой стороны, если я хочу бегать перед машинами, то это мое дело. Мы живем в обществе, где нас сильно контролируют. Меня раздражает, что я не могу думать и принимать решения за себя.

В Москве я начала пить чай. Укроп был во всей еде плюс петрушка: можно сказать, что зелень и есть вкус России. Еда у вас очень тяжелая. Помню, как меня удивили ваши салаты. В Америке салат — это листья, помидоры, огурцы, а ваш почему-то обязательно содержит мясо и картошку. На втором курсе мы с подругой решили приготовить ужин, и мне захотелось салата. Я покрошила листья, помидоры, огурцы. Пришел мой русский парень и спросил, а не собираюсь ли я туда добавить майонез, — вот такие у нас разные понятия.

Мы ездили на гастроли повсюду: я была во Владивостоке, видела Байкал, Краснодар, Хабаровск. Кажется, даже больше ездила по России, чем по Америке. Ваша страна — очень красивая, есть отличные города, есть и депрессивные. Для меня важно, чтобы здания были чистые, — в глубинке это большая редкость, и интересно, что состояние домов не связано с тем, есть деньги в городе или нет. В некоторых местах, конечно, сильно чувствуется бедность, и люди спиваются. Так везде происходит, где нет работы, по всему миру. Мы были в Усть-Лабинске, и он мне напомнил американские города, где от скуки пьют, катаются по улицам под музыку и злятся на весь мир.

В Америке все видят стакан наполовину полным — в России он вечно кажется пустым. У нас все уверены, что демократия полностью победила. А вы спокойно ведете себя в ситуациях, которые в США расценили бы как конец света. Во МХАТе когда нам преподаватели говорят, что все, дескать, беда, пора бросить учебу и заняться чем-то другим, то я понимаю, что это самое позитивное, что тебе может сказать русский учитель. У вас невероятная актерская школа — такого качества в Америке нет. Я могу ходить на русские спектакли, видеть, что нечто сделано хуже или лучше, но все равно остается чувство, что тут поработал волшебник. На американских спектаклях меня преследует ощущение, что актеры не всегда понимают, что делают на сцене.

Жаль, что в России люди так мало внимания уделяют тому, что происходит внутри, — американцы только о своей внутренней жизни говорят. Проблемы бывают у всех — депрессия, алкоголизм, анорексия, — а для вас этого будто бы не существует. Все без конца лечатся, принимают какие-то порошки и таблетки, но ходить к психологу считается зазорным. Если ты делаешь это, тебя считают сумасшедшим.



Смешная история: однажды через друзей я познакомилась с женщиной-психологом. Она предложила сходить к ней на прием, и первый сеанс был нормальным. На втором речь пошла о сексе: я намекнула ей, что иногда встречаюсь с людьми, за которых не планирую выйти замуж. После этого с ней что-то произошло: она начала кричать, говорить, что именно поэтому у меня отношения не получаются. Что я ищу ответы в постели, что так нельзя, что, если я буду продолжать в таком духе, она не будет мне помогать. Это было дико странно: я-то считала, что к психологу ты можешь обратиться когда угодно — даже если убил кого-то. А русский психолог назвал меня шлюхой. Я плакала в метро.

Секс у вас, конечно, табу. Женщины ходят в шарфах и с длинной косой, делая вид, что тела не существует. При этом, конечно же, все трахаются. Мне жаль современных девушек: они живут в настоящем, но их учат, что они должны жить иначе. В России вообще принято держать мысли в себе: на работе никто не рассказывает, как поссорился с мамой. Американцы, наоборот, немного эксгибиционисты. В Нью-Йорке, например, на улице можно услышать, как обсуждают своих партнеров. Думаю, одним из достижений сексуальной революции и феминизма стала возможность разговаривать о сексе, о своем теле, обсуждать месячные. Это важное женское право. При этом мне не всегда нравится, когда люди говорят обо всем этом. Зачем рассказывать всем вокруг про семейные ссоры, объяснять, с кем и как ты занимаешься сексом? Но я ни за что не позволю осуждать меня за то, как я строю свою личную жизнь.

Как-то на первом курсе после спектакля мне подарили две розы. Я пошла в магазин, и человек в очереди спросил, что случилось. Вся очередь — человек десять — начала мне объяснять, перебивая друг друга, что две розы дарят, когда кто-то умер. В Нью-Йорке такую ситуацию представить невозможно: соберись десять человек в одном магазинчике, половина из них оказалась бы иностранцами, четверть обязательно не говорила бы по-английски. В любом случае у них у всех была бы разная культура.

В Нью-Йорке моя мама живет в Гарлеме. Там на улицах часто можно увидеть выходцев из Африки — в тюрбанах и широких платьях. Они не стесняются своего внешнего вида: каждый второй человек недавно перебрался в Нью-Йорк. Этого ощущения мне сильно не хватает в Москве. Мне кажется, с ним вы бы легче относились к разнице между людьми. Порой русские кажутся настолько наивными, что не могут осознать один простой факт — не всем на свете важно то, что важно вам.


Интервью: Марина Анциперова
источник



Источник ➝

Пандемия и конец классической немецкой философии

Философ Гегель умер во время пандемии холеры в Берлине 14 ноября 1831 года. Да-да, той самой, из-за которой Пушкин годом раньше вынужден был сидеть три месяца в Болдино и писать нетленку. Как обычно, что немцу – смерть, то русскому….

Пандемия холеры пришла в Европу из Индии и западного Китая, за что ее и прозвали «азиатской гидрой». Пока холера распространялась по России от Астрахани до Москвы, в Европе на нее не обращали внимания. Когда пандемия докатилась до Польши вместе с русскими войсками, участвовавшими в подавлении польского восстания 1831 года, власти Пруссии забеспокоились и установили военно-санитарный кордон на границе с Россией летом 1831 года.

Все приезжие с Востока должны были отправляться на двухнедельный карантин, повсюду вводились меры дезинфекции. Гегель, спасаясь от эпидемии, проводил летние месяцы на своей даче под Берлином (Кройцберг), а в августе праздновал вместе с Гете их двойной день рождения. Все разговоры только и были о холере, тогда еще неизвестной болезни в Европе. Никто не знал об ее инфекционном характере, и считалось, что избежать ее можно мерами «диеты» - доброкачественными продуктами и использованием чистой воды. Энциклопедия Брокгауза рекомендовала также «трезвый образ жизни» и «духовные и физические нагрузки в разумных пределах». Поскольку как раз в вопросах разума Гегель был большим специалистом, семья без каких-либо опасений вернулась осенью в Берлин.

Жена философа – Мария Гегель в письмах к матери в Нюрнберг подробно описывает положение в Берлине: жалуется, что нигде нельзя купить свежих овощей, фруктов и салата, запрещенных полицейским порядком карантина, хвалит бюргерскую публику, которая хотя и недовольна ограничениями обычного распорядка жизни, но строго соблюдает правила «диеты», рассказывает про активное участие публики в благотворительной помощи, из средств которой организуются больницы и места медицинской помощи. «Но ты себе не представляешь всю картину непоследовательности полицейских полумер, этот разброд во мнениях, которые здесь царят – даже сама не знаешь, чему верить и что думать по всему этому поводу (О, человеческая мудрость!). И главное нет единства мнений по главному вопросу – заразна ли эта болезнь или нет. На городской почте письма еще вскрывают и газеты дезинфицируют, а городское управление уже приняло решение об отмене всех кордонов, потому что утвердилось во мнении, что болезнь не заразна и все полицейские запреты совершенно излишни и бесполезны… У нас эти меры сократили с двадцати до пяти дней, а в Кенигсберге и Данциге бедные люди бесконечно страдают от этих бесцельных мер.»


Из-за карантина начало осенне-зимнего семестра в университете перенесли на месяц, так что лекции Гегель начал читать только в первые недели ноября, когда эпидемия по всем признакам пошла на спад. В пятницу 11 ноября он начал читать курс истории философии, в субботу три часа принимал экзамены, а еще пошел в издательство Дункер, чтобы подписать договор на новое издание «Феноменологии духа». В воскресенье стал вдруг жаловаться на плохое самочувствие, боли в животе, слег, а на следующий день умер. Три медицинских светила университета, срочно приглашенные к больному учеником Гегеля, статским советником Иоганном Шульце, констатировали «интенсивнейшую холеру» как причину смерти.

Сразу возникла проблема, что по полицейским правилам карантина тела умерших от холеры тщательно дезинфицировали, а потом вывозили за пределы города и хоронили на специальном кладбище в общей могиле. За осень-зиму 1831 г. в Берлине заразились холерой 2270 человек (при населении в 230 тыс.), из них умерло 1426. Но Мария Гегель начала активно оспаривать медицинский диагноз, призывая на помощь учеников и почитателей умершего супруга из числа высшей прусской бюрократии. В письмах и записках тех дней она убежденно доказывает, что это была вовсе не холера, а застарелая болезнь желудка, которая мучала Гегеля в последние годы. Во-первых, никаких видимых симптомов холеры у Гегеля не было (ни диареи, ни рвоты, ни судорог). Во-вторых, умер он без всяких мучений, как и полагается истинному философу. В-третьих, почему не заразилась она сама, «когда два дня и ночь я не отходила от него и наверняка бы подхватила бы заразу с его губ, когда целовала его»? Видимо, аргументы вдовы Гегеля имели успех, так как Цельтер (композитор и знакомый Гегеля), писал Гете уже после похорон: «Вопреки заключению консилиума врачей, Гегель умер не от холеры». А Иоганн Шульце, заручившись поддержкой министра Альтенштейна, добился у начальника полиции Берлина, что для Гегеля сделают исключение и устроят ему официальное торжественное погребение на городском кладбище Доротеенфридхоф, которое и состоялось 16 ноября при большом стечении университетской и городской публики, впореки всем карантинным мерам. Так что и сегодня еще исследователи Гегеля не едины по вопросу о том, какова была причина смерти философа.

Свою последнюю лекцию Гегель закончил словами: «Свобода – это самое глубокое, что есть в нас, и из нее создается величественное строение духовного мира».

Какая из этой истории следует мораль?
После Гегеля мир перестал быть прежним: Классическая немецкая философия кончилась.

И еще: соблюдайте карантин и пользуйтесь средствами онлайн-преподавания!

(Вы слушали воскресную передачу «Гегель с нами»)

Николай Плотников



Российские врачи спасают больных коронавирусом с помощью крови выздоровевших пациентов

Загружается...

Картина дня

))}
Loading...
наверх