ЖеЖ

50 543 подписчика

Свежие комментарии

  • fastas14 января, 16:33
    А этот Навальный кому то интересен? Лёша 2%... Это всё, что о нём следует знать...Судя по материала...
  • Андрей Михайлов13 января, 19:42
    осторожнее надо быть с чужими ноутбуками... а это же гаджеты "империи добра". не удивлюсь, если старая тетка училась ...Укравший ноутбук ...
  • Konstantin Петров13 января, 19:12
    Если Путин победил, то чего же бензин опять дорожает?Победа Путина в н...

Рынок и супермаркет

Print Friendly Version of this pagePrint Get a PDF version of this webpagePDF

http://www.dreamstime.com/royalty-free-stock-image-image36338856

Ещё о «невидимой руке» в снабжении городов продовольствием

«Кэролин Стил

Наибольшую прибыль принесет торговый центр, способный не только удовлетворять практические нужды покупателей, но и предоставлять им возможности для отдыха, развлечений, общения и гражданской активности.

Виктор Грюн1

Атака клонов

Содержание

Еще 20 лет назад, если вам надо было купить какие-нибудь повседневные продукты, скажем, буханку хлеба, пакет молока и полдюжины яиц, вы, скорее всего, шли за ними в ближайший магазинчик. Сегодня вы, как правило, покупаете их в сетевом супермаркете. Независимые продуктовые магазины в Британии закрываются один за другим, по 2ооо в год, и их общее количество за какой-то десяток лет сократилось вдвое. Автор одного недавнего исследования прогнозирует: к 2050 году таких магазинов не останется в стране вовсе6. Впрочем, чтобы понять происходящее в торговле продуктами питания, незачем штудировать научные труды, достаточно взглянуть на ежемесячный отчет о ваших расходах, который присылают из банка. Если вы не живете в каком-то медвежьем углу, куда еще не добрались розничные сети, и не являетесь тем редким субъектом, у которого есть время, средства и желание приобретать еду где-то еще, в ваших счетах, скорее всего, с утомительной регулярностью будет повторяться одно и то же слово — название ближайшего к вам супермаркета.

Покупка продуктов — это тот момент, когда большинство из нас впервые осознает существование промышленной цепочки продовольственного обеспечения; не раньше, чем когда она напрямую соприкасается с нашей жизнью. Супермаркеты с километрами забитых товарами полок и сомкнутыми рядами кассовых аппаратов — это тот инструмент, с помощью которого глобальная пищевая супермагистраль входит в города и подстраивается под масштаб отдельного человека. Это будничное чудо можно сравнить с распределением могучей реки по миллионам стаканов воды. Для торговых сетей эта последняя стадия продовольственного снабжения — самая сложная: они хуже всего к ней приспособлены. Человеческий контакт — не их конек, да и своенравная планировка традиционных городских центров явно неудобна для их деятельности. И то, и другое препятствует экономии за счет масштаба, которая лежит в основе их прибыльности.

Супермаркеты, по сути, несовместимы с городами, по крайней мере с плотно и хаотично застроенными городами Старого Света. Первые такие магазины в США вообще избегали городов: они обосновывались на окраинах и ждали, пока покупатели приедут к ним сами. И сейчас, спустя 8о лет, пригороды остаются идеальным местоположением для супермаркетов, поскольку там они могут без затруднений делать то, что у них лучше всего получается — закупать еду по дешевке и доставлять ее большими партиями, а все остальное перекладывать на покупателей. Учитывая, что исторически главная общественная функция городских центров заключалась в купле и продаже продовольствия, супермаркеты вступают в противоречие не только с наличием торговых улиц, но и с концепцией города как такового.

Я до сих пор помню, как впервые столкнулась с этой проблемой. Дело было в начале 1980-х: мы с друзьями отправились на день в Сомерсет и по пути остановились в небольшом городке — купить газету и аспирин да выпить по чашечке кофе. Стояло чудесное субботнее утро, и главная улица города была необыкновенно красива — вот только людей на ней почти не было, что тогда показалось нам немного странным. Побродив вдоль домов несколько минут, мы не нашли ни кафе, ни аптеки, ни газетной лавки, хотя, если бы мы захотели приобрести в этом городе недвижимость, к нашим услугам было аж шесть риэлторских контор. Наконец, удивленные и несколько раздосадованные, мы обратились за помощью к прохожему. Он поглядел на нас как на умственно отсталых, а затем махнул рукой в ту сторону, где в нескольких сотнях метров за последними домами (как только мы не заметили!) виднелась обширная черепичная крыша супермаркета Tesco.

Это был один из самых свежих на тот момент типовых проектов этой сети — в духе «деревенской главной площади» с массой псевдоисторических деталей, включая карикатурную башенку с часами, — и ни один из нас ничего подобного еще не видел. За несколько минут мы обзавелись аспирином и газетами, но с чашкой кофе так ничего и не вышло. Кафе при магазине имелось, но там толпилось столько людей (казалось, весь город явился в 6 утра наесться гамбургеров и картошки), что мы решили не тратить время в очереди.

Сегодня никто уже не совершил бы подобной ошибки. За прошедшие четверть века супермаркеты неузнаваемо изменили ландшафт британских городов. Хотя первый крупный магазин за городской чертой был построен еще в 1970 году (угадайте, как он назывался? Правильно: Tesco), эпохой безудержной экспансии супермаркетов стали 1980-е и 1990-е: за эти два десятилетия они распространились по всей Британии, причем этот процесс, в отличие от других стран Европы, не сдерживался никаким градостроительным регулированием. Когда правительство тори наконец осознало, какой ущерб наносят эти пригородные магазины, было слишком поздно. К середине 1990-х их насчитывалось более тысячи, и медленное умирание торговых улиц британских городов уже началось.

В результате исследования, проведенного в 1998 году Министерством по делам экологии, транспорта и регионов, выяснилось: строительство одного супермаркета на окраине города может сократить товарооборот продовольственных магазинов в его центре на целых 75%7. В опубликованном позднее докладе Фонда новой экономики «Британские города-призраки» доказывалось: даже небольшого сокращения активности на центральных улицах достаточно, чтобы тамошние магазины начали закрываться. В конечном итоге достигается точка невозврата, после которой старый городской центр теряет жизнеспособность:

«Когда магазины в центре начинают закрываться, у людей, которых они обслуживали, не остается иного выбора, кроме как идти в супермаркет. Процесс, начинающийся как безобидная рябь на воде, превращается в мощную и разрушительную волну»8.

Через десять лет после того, как супермаркетное цунами опустошило центры британских городов, владельцы торговых сетей вдруг поняли: образовавшийся вакуум создает для них новые благоприятные возможности. И снова первопроходцем оказалась фирма Tesco: в 1998 году она открыла первые филиалы Tesco Metro — сетевые копии тех самых местных магазинчиков, которые она только что погубила. Поначалу Tesco действовала осторожно, неуверенная в рентабельности нового формата «внутриквартального магазина», но на деле волноваться было не о чем. Вскоре стало ясно, что потребность в таких продовольственных магазинах огромна, после чего главной задачей стало раньше конкурентов застолбить за собой как можно больше выгодных точек на центральных улицах. В 2002 году Tesco приобрела уже существующую сеть T&S, включавшую 450 небольших магазинов, и начала переоборудовать их в Tesco Metro по четыре-пять штук в неделю. Хотя это поглощение вызвало определенные сомнения в Сити (один эксперт отметил, что без него Tesco понадобилось бы 15 лет, чтобы настолько расширить свой бизнес), Комиссия по делам конкуренции одобрила сделку на том основании, что «внутриквартальные магазины шаговой доступности» и «супермаркеты общего профиля» относятся к разным категориям розничной торговли9.

Это была абсурдная логика, но именно она возобладала. Для многих независимых продовольственных магазинов эта вторая волна экспансии супермаркетов была еще губительнее, чем первая, поскольку теперь с ними приходилось конкурировать напрямую. К 2006 году супермаркеты уже отвоевали 12% рынка в секторе внутриквартальных магазинов, и их доля продолжает быстро увеличиваться10. Магазин на ближайшем к моему дому углу попал под власть Tesco в 2005 году. Для меня это был невеселый день. Прежнее заведение, конечно, не было гастрономической пещерой Алладина, но обладало своим особым обаянием и предлагало покупателям большой выбор маринованных овощей. Поскольку я живу в центре Лондона, меня никто не заставляет покупать продукты в Tesco — стоит пройтись чуть дальше, и к моим услугам много других магазинов.

Но не всем британцам так повезло. К примеру, в оксфордширском городке Бичестер (население 32 ооо человек) в 2005 году имелось шесть магазинов Tesco, и больше ничего. В интервью Би-би-си одна из жительниц этого города поведала: ей настолько надоело однообразие, что иногда она ездит «побаловать себя» в ближайший супермаркет Sainsbury’s, который находится в Бэнбери — примерно в 30 километрах от ее дома11.

Выхолощенный город

Супермаркеты настолько прочно вошли в нашу повседневную жизнь, что уже и не вспомнишь, какими были города до их появления. Для всех, кто родился после 1980-го, времена мясных магазинчиков, пекарен и свечных лавок выглядят такими же далекими, как эпоха, когда еще не существовало мобильных телефонов и компьютеров (если честно, она и мне самой кажется отдаленной). Но еще четверть века назад центральные улицы служили горожанам местом общения, а покупка продуктов сопровождалась обменом новостями и слухами.

Сегодняшние же супермаркеты — это обезличенные заправочные станции, где мы делаем технические остановки, чтобы функционировать дальше. Они поощряют индивидуализм, а не общность, точно также, как айподы и компьютеры. Интернет, конечно, потрясающий инструмент коммуникации, но он не может заменить живого контакта с человеком. А ведь именно в этом состоит великая сила еды: она физически объединяет нас в одном пространстве, создавая между людьми связи, которые не заменишь никаким иным способом.

В своем классическом исследовании «Смерть и жизнь больших американских городов», изданном еще в 1961 году, Джейн Джекобс описала «балет на Хадсон-стрит»: повседневную жизнь в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж, где жила она сама. Эту улицу, где соседствовали друг с другом жилые дома, магазинчики и небольшие фирмы, в разное время оживляли разные люди, следующие повседневному распорядку: кафе заполнялись работниками фабрик в обеденный перерыв, горячая пора для магазинов наступала по утрам и вечерам, когда местные жители делали покупки. Джекобс утверждала, что бесчисленное множество личных контактов, ежедневно происходивших на улице, порождало сильное ощущение местной идентичности: улица воспринималась как общее достояние, поэтому люди заботились о ней, а значит, и друг о друге. В качестве примера Джекобс приводит случай, когда она увидела, как на улице мужчина пытается куда-то увести маленькую девочку:

«Наблюдая сцену в свое окно второго этажа и думая, как мне вмешаться, если потребуется, я вскоре увидела, что могу не волноваться. Из мясного магазина на первом этаже дома напротив вышла женщина, которая ведет там торговлю вместе с мужем. Скрестив руки на груди, с решительным лицом она встала в пределах слышимости от мужчины и девочки. Примерно в тот же момент по другую сторону от них с твердым видом появился Джо Корначча, который вместе с зятьями держит магазин кулинарии… Сам не зная того, незнакомец был окружен»12.

Тревога была ложной (мужчина оказался отцом девочки), но мораль истории очевидна: на Хадсон-стрит непривычная ситуация не могла остаться незамеченной, а потенциальные преступления предотвращались общими усилиями обитателей. Местные лавочники были своего рода стражами порядка: они знали соседей в лицо и старались быть в курсе всего, что происходит в квартале. Как видно из заголовка книги, Джекобс была страстным противником единообразного и монокультурного «зонального» подхода к градостроительству, который тогда преобладал в Америке. Ее труд — своеобразный гимн традиционным смешанным кварталам и их способности порождать чувство сопричастности.

428150

Джекобс не делала акцента на роли еды в сплочении людей, но без нее столь любимая автором Хадсон-стрит была бы куда менее оживленной. Она считала роль еды в жизни городов некой данностью, настолько очевидной, что о ней не стоит и упоминать. Однако спустя 40 лет эта роль в британских и американских городах не только оказалась под угрозой, но и, как правило, недооценивается или игнорируется. В отличие, скажем, от сноса любимого горожанами здания, исчезновение еды из городов зачастую оставляет их физическую форму в неприкосновенности, как случилось в квартале, где прошло мое детство. Я росла в центре Лондона в 1960-х, и в конце нашей улицы был небольшой ряд магазинчиков — булочная, а за ней мясная, рыбная и овощная лавки. Каждый день мать брала нас с братом в поход за покупками. Владельцы магазинов хорошо знали нашу семью и одаривали нас, детей, игрушками и сладостями.

Порой мать что-то забывала купить и посылала нас назад в магазин — ее доверие к местным торговцам было столь же безоговорочным, как и их уверенность в том, что она расплатится на следующий день. Сегодня на этом месте не продовольственные лавки, а небольшие салоны антиквариата, из тех, где на витрине выставлен какой-нибудь одинокий предмет мебели; да и отправить шестилетнего ребенка за покупками уже кажется немыслимым. Если взглянуть на карту этой части Лондона, никаких изменений вы не заметите: все те же здания стоят на тех же местах, но сама жизнь в районе радикально переменилась. Сорок лет назад наша улица была центром оживленной внутригородской деревни. Теперь она также безжизненна, как пустынная автострада.

Уличная жизнь — не единственная жертва исчезновения еды из городов. Вместе с ней пропали запахи; казалось бы, невелика потеря, но именно они во многом определяют характер города. Обоняние — самое недооцененное из наших чувств: мы привыкли относиться к нему с пренебрежением, но ничто так не связывает нас с нашими эмоциями и воспоминаниями. Некогда Лондон был городом запахов, и по ним одним я могу составить кар ту тех мест, где мне доводилось жить. В детстве, по пути в школу в Хаммерсмите, я каждое утро боролась с искушениями у кондитерской фабрики Lyons, распространявшей райский аромат шоколадного бисквита, перед которым тогда (да и сейчас) было трудно устоять. Хотя из-за фабрики я шла в школу, глотая слюнки, это была сладкая мука, которую я терпела с удовольствием. Среди других запомнившихся запахов — кисловатый аромат хмеля, висевший над Чизвиком и Фулэмом из-за пивоварен на берегу реки, и воздух Биллингсгейта, отдававший рыбой еще долго после закрытия рынка в 1982 году.

Примерно в это же время я жила в Уоппинге, рядом с цехом, где проращивались бобы, и рабочие-китайцы спали в гамаках прямо над чанами. Раз в неделю, когда чаны чистили, вокруг распространялась неописуемая вонь (то есть описать-то ее можно, вот только вам вряд ли захочется узнать, что она напоминала, поэтому я вынесу это в сноску)13. В любом случае прямо за нашей дверью она пропитывала воздух так густо, что хоть на улицу не выходи. Мне вообще везло на запахи: после этого я обосновалась в Бермондси, неподалеку от уксусной фабрики Sarson на Таннер-роуд (судя по названию — улица Кожевников — раньше здесь пахло еще хуже). При определенном направлении ветра спрыскивать картошку фри уксусом было незачем — она пропитывалась его ароматом прямо из воздуха. Почему-то эти всепроникающие пары успокаивали. По ним даже в темноте всегда можно было найти дорогу домой.

Большинства уютных (и не очень) лондонских запахов вы больше не почувствуете: они переместились за город вместе с фабриками. Лондона на промышленной карте страны больше нет — и слава богу, думаете вы. Кому охота, выйдя за порог, окунаться в вонь гниющих бобовых ростков? Вот только вместе с этими запахами исчезло и многое другое. Когда не с чем сравнивать, даже не поймешь, насколько омертвели британские города — для этого надо оказаться за границей. Во время недавней поездки в Индию я несколько дней привыкала к бурлящей жизни на тамошних улицах: к коровам и слонам, козам и курам, нищим и торговцам, гудкам, крикам и мычанию.

Мне, уроженке помешанного на инструкциях по безопасности Запада, повсюду виделась надвигающаяся катастрофа: разболтанные грузовики, выше крыши груженые сахарным тростником, беременная женщина, переходящая шестиполосную автостраду, лавируя между автобусами и машинами, велосипедист, мчащийся навстречу этому же железному потоку. Но лейтмотивом всей этой лихорадочной активности была еда: люди готовили прямо на тротуарах, приносили сладости к стенам храмов в качестве подношений, покупали закуски с лотков и тележек, несли на голове корзины с овощами. И еще везде царили запахи: восхитительные ароматы пряностей, смешанные с вонью бензина, мусора и экскрементов. Индия бьет сразу по всем органам чувств, но к этому быстро привыкаешь.

После нее ошеломляющее впечатление производит как раз Европа: улицы кажутся безлюдными, автобусы — огромными и неправдоподобно чистыми, расстояния между зданиями — бескрайними зияющими пустотами. Куда ни глянь, везде чего-то не хватает: людей, животных, овощей, запахов, шума, ритуалов, спешки, смерти. Из наших городов старательно вытравлена цветущая сложность человеческой жизни, а нам осталась лишь пустая оболочка.

Возьмите любой город, построенный до появления железных дорог, и влияние еды будет очевидным. Оно ясно отражено в анатомии типичного городского плана доиндустриальной эпохи: в самом сердце располагаются продовольственные рынки, а к ним, словно артерии, наполненные живительной кровью, ведут дороги. Лондон в этом смысле не исключение. Первый основанный на топографической съемке план столицы — «Большая и точная карта города Лондона», выполненная Джоном Огилби в 1676 году, — показывает, насколько сильно город вторил структуре кормившей его округи. По сути, на плане мы видим территорию современного Сити: полукружие построенных еще римлянами стен на северном берегу Темзы, собор Святого Павла чуть западнее центра и Тауэр в юго-восточном углу. Прямо посередине — от Ньюгейта (Новых ворот) на западе до Олдгейта (Старых ворот) на востоке — протянулась широкая улица. Названия различных ее частей: Чипсайд («чип» — от староанглийского сеар, «обмен»), Полтри («птица») и Корнхилл («зерновой холм») — свидетельствуют, что именно здесь располагался главный продовольственный рынок Лондона. Корнхилл пересекается с другой широкой улицей, второй основной осью Сити, идущей с севера на юг прямо по Лондонскому мосту.

Более тщательное изучение карты показывает, каким образом продовольствие попадало в тогдашний Лондон. Стада коров и овец, многие из которых пригонялись из Шотландии, Уэльса и Ирландии, подходили к городу с запада и севера, и по сельским дорогам добирались до Ньюгейта, где первоначально и располагался рынок скота. В ХIX веке торжище распространилось на «ровное поле» (smooth field, отсюда Смитфилд) сразу за городскими воротами: в этом месте и сейчас находится мясной рынок. В период расцвета Смитфилд был смысловым центром всего района — это видно из рассказа Джорджа Додда о «большом дне», устраиваемом там ежегодно в последнюю неделю до Рождества:

«Ах, что это за день!., тридцать тысяч лучших в мире животных собраны на пространстве в четыре-пять акров. Их пригоняли сюда с десяти вечера в воскресенье, и с рассветом в понедельник они уже представляли собой плотную живую массу, волнующееся море мышц. Теснясь вокруг рынка, животные заполонили улицы, по которым в обычные дни подвозят товары в окрестные лавки; Гилтспур-стрит, Дьюк-стрит, Лонг-лейн, Сент-Джон-стрит, Кинг-стрит, Хозьер-лейн забиты ими до отказа. Это — кипящий котел взмыленной живности, наполненный до предела и даже переливающийся через край»14.

Скот уже не гонят к Смитфилду, но память о нем жива в самой городской ткани. Названия окрестных улиц: Каукросс-стрит (Коровий брод), Чик-лейн (Куриная улица), Кок-лейн (Петушиная улица) — напоминают о тех временах, когда это место было заполнено животными, а Сент-Джон-стрит, главный подход к рынку с севера, представляет собой широкую плавно изгибающуюся улицу, до сих пор сохранившую что-то от деревенского большака; ее очертания когда-то определялись «волнующимся морем мышц», втекавшим в нее, как в пролив.

Поскольку индеек и гусей для Лондона поставляли в основном графства Саффолк и Норфолк (так во многом дело обстоит и сейчас), стаи птиц с обернутыми, чтобы не поранились, в тряпье лапками гнали в город через ворота Олдгейт. Торговали ими на улице Полтри к востоку от центра. Фрукты и овощи из Кента и Суррея продавали либо на рынке Боро, либо на Грейсчёрч-стрит — дороге, ведущей от Лондонского моста к рынку Лиденхолл у центрального перекрестка города. Лиденхолл был первым крытым рынком столицы; он и сейчас находится там же, рядом с тем местом, где на заре нашей эры располагался римский форум. Подобное постоянство вообще характерно для рынков — они редко перемещаются с места на место. Речные гавани Биллингсгейт и Квинхайт (как мы помним из прошлой главы, первоначально они принадлежали, соответственно, городу и короне) были также главными рыбными и зерновыми рынками Лондона; кроме того, там продавалось вообще все импортное продовольствие. Улицы, ведущие от них к Чипсайду, тоже были торговыми, о чем свидетельствуют их названия — Брэд-стрит (Хлебная), Гарлик-стрит (Чесночная) и Фиш-стрит (Рыбная).

На первый взгляд планировка средневекового Лондона кажется иррациональный — кривые улицы, чрезвычайно плотная застройка, отсутствие геометрической четкости. Но если взглянуть на нее с точки зрения снабжения продовольствием, все сразу становится на свои места. Именно еда определила устройство Лондона, как и всех других доиндустриальных городов. В качестве инструмента, оживляющего и упорядочивающего городскую среду, ей просто нет равных.

Необходимый хаос

Когда-то присутствие еды в городе порождало хаос, но это был необходимый хаос, столь же неотъемлемый от жизни, как сон и дыхание. Едой торговали прямо на улицах, под открытым небом, в основном для того, чтобы власти (например, парижская хлебная полиция) могли надзирать за процессом. Торговать едой в помещениях в большинстве средневековых городов было запрещено, а это значит, что продуктовых лавок как таковых не существовало. Хотя в домах, выходящих на рыночные площади, торговля разрешалась, она велась через дверные и оконные проемы, чтобы покупатели все равно оставались на улице. Большая часть продуктов продавалась на самом рынке — прямо из тюков и бочонков, стоявших на земле, или с переносных столов на козлах, которые каждое утро собирались заново, а ночью хранились в соседних домах.

Рыночным продавцам выдавались разрешения, позволявшие торговать определенными продуктами в конкретном месте и в установленное время: перемещаться или сбывать товар любым иным способом было запрещено. Из-за этого каждый ревниво оберегал свое место на рынке, и между торговцами нередко вспыхивали территориальные конфликты. В XV веке в Падуе одна такая ссора между торговцами фруктами и зеленщиками была улажена только после вмешательства главы города: он своей рукой провел на земле черту, разграничившую их торговые ряды.

Надзирать следовало и за общими границами той территории, где продавалась еда, иначе торговля могла заполонить все городские улицы; об этом свидетельствует указ, изданный в Лондоне в XIII веке:

«Всякая снедь, коей люди торгуют в Чипе [Чипсайде], Корнхилле и других местах в городе, будь то хлеб, сыр, птица, фрукты, лук и чеснок, а также шкуры, кожи и любая провизия малых размеров, продаваемая горожанами либо пришлыми, должна находиться ровно посередине между сточными канавами улицы, чтобы никому не мешать. За нарушение товар будет изъят»15.

Поскольку рынок зачастую был единственным обширным общественным пространством города, он обычно выполнял и церемониальные функции. На одной гравюре можно увидеть, как преобразился Чипсайд к въезду в город тещи Карла I Марии Медичи в 1638 году16. Вдоль улицы стоят украшенные знаменами трибуны с полосатыми навесами. Там рядами сидят аристократы в шляпах с перьями, наблюдающие за бесконечной вереницей карет, которую сопровождают алебардисты и барабанщики. Фахверковые здания Чипсайда служат галеркой: их окна забиты людьми, прилипшими носами к свинцовым переплетам. Гравюра позволяет понять, до какой степени Чипсайд был естественно сложившимся театральным пространством. Стоит заменить уток и гусей на высокопоставленных особ, и вот результат: рынок превращается в королевский зал для приемов. Увы (хоть это и типичная ситуация), ни одного изображения Чипсайда в его обычной, торговой ипостаси не сохранилось. Почему-то все вечно считают, что повседневная жизнь в их эпоху не заслуживает того, чтобы запечатлеть ее для потомков.

Рынки часто представляли город на официальных мероприятиях, но в остальное время они были тем местом, где в город приходила деревня. В Риме один из самых оживленных рынков располагался на площади Мон-танара, уничтоженной в 1930-х годах в ходе затеянной Муссолини имперской реконструкции города. Площадь, которая находилась на том самом месте, где в древности был городской овощной рынок (forum holitorium), по воскресеньям служила местом встречи для contadini — деревенских жителей, всю ночь добиравшихся до нее пешком, чтобы продать свой товар, договориться о найме или воспользоваться услугами цирюльников, писцов и зубодеров, специально приходивших туда каждую неделю, чтобы их обслужить. В праздничные дни это нашествие деревни могло охватывать весь город. Многие городские праздники на самом деле имели сельские корни, и окрестные крестьяне часто предпочитали отмечать их в городе, придавая веселью особый буколический оттенок. Несколько англичан, оказавшихся в 1605 году на празднике Богородицы в тосканском городе Прато, поражались необычному облику толпы на рыночной площади:

«Насколько мы заметили, половина людей была в соломенных шляпах, а четверть разгуливала босиком»17.

Ключевая роль рынков в жизни городов неразрывно связывала их с политикой. Два самых известных общественных пространства в мире — форум в Риме и агора в Афинах — были продовольственными рынками, которые по мере разрастания обоих городов начали использоваться уже не только в коммерческих, но и в политических целях. Эта ситуация повторялась во многих других городах Европы. Чтобы понять всю прочность этой связи, достаточно вспомнить, насколько часто ратуши располагались на рыночных площадях. Подобные городские ансамбли были очень удобны с практической точки зрения и одновременно служили символическим выражением сути городского порядка.

Одним из лучших примеров такого тандема является построенный в XIII веке палаццо делла Раджоне в Падуе, который местные жители ласково называют il Salone. Прозвище здания связано с тем, что в нем располагался зал заседаний городского совета — огромное помещение на втором этаже с самой большой для того времени сводчатой деревянной крышей. На первом же уровне, прямо под ним, находились торговые галереи и лавки. Подобная структура здания была обусловлена тем, что il Salone стоит в самой середине городской рыночной площади, так что две ее половины должны были соединяться прямо у него под брюхом. Не одно столетие руководство падуанской коммуны собиралось в этом зале, чтобы обсудить государственные дела, а в это время у них под ногами шумел оживленный рынок. Ратуша и рынок превосходно отражали городскую иерархию: политика опиралась тут на торговлю, и одно было немыслимо без другого. С момента постройки il Salone занимает главное место в визуальном образе Падуи, господствуя на изображавших ее гравюрах словно добродушный кит, разлегшийся в самом центре города. Архитектор Аль-до Росси называл его «городским артефактом» и писал, что этот «памятник гражданского зодчества» несет в себе такую мощь, что ему удалось сохранить значимость для города даже после того, как его первоначальное назначение утратило актуальность:

«Поражает многофункциональность, которую подобное здание может приобрести со временем, и полная независимость этих функций от его формы. В то же время впечатление на нас производит именно форма: мы проживаем и переживаем ее, а она, в свою очередь, структурирует город»18.

salone

Росси не упоминает о том, что смысловая мощь il Salone во многом обусловлена его связью с рынком. О еде вечно забывают, и не в последнюю очередь это относится к архитекторам, приученным воспринимать пространство как нечто, определяемое стенами и фундаментом, а не действиями людей. Но пространство создается еще и привычкой: ежедневной установкой прилавков с товаром на одном и том же месте, столетиями сделок и приветствий, бесед и обменов. Сохранившиеся архивы падуанского рынка свидетельствуют: его пространство было обустроено с той же тщательностью, как и пространство il Salone над ним. В одном документе XIV века точно указаны места, где продавались поросята и вареные свиные ножки, дичь, домашняя птица и рыба, сено и корма для лошадей (им ведь тоже надо есть)19. А на схеме, составленной в XVIII столетии, показано, как от лета к зиме перемещались прилавки с морской рыбой — не стоит забывать, что рынок менялся в зависимости от времени года, как и еда, которой тут торговали. Да, такие пространства эфемерны, но их значение от этого не уменьшается. Они напоминают нам: характер использования пространства зачастую важнее, чем то, в какую физическую оболочку оно заключено.

Лучшее доказательство этого — агора в древних Афинах. Пожалуй, это самое сложное и революционное общественное пространство в истории, но по его внешнему виду этого не скажешь. Агора представляет собой обширную площадь неправильной формы — что-то вроде ромба, — обрамленную с трех сторон стоями (длинными низкими зданиями с колоннадами). Прямо на ней располагалось несколько древнейших памятников и храмов, а посередине проходила дорога к главному культовому центру Афин — Акрополю. Тут и там в окружении утоптанной земли имелись купы дававших тень платанов. Продовольствие и другие товары продавались с лотков под открытым небом, причем для каждого продукта отводилась особая территория, так что афиняне могли сказать:

«Я спешу к вину, оливковому маслу и горшкам» или «Я прошелся по чесноку, луку и благовониям, а затем отправился к духам»20.

Считалось, что на агоре полно мошенников: по выражению историка Р.Э. Уичерли, торговцы рыбой устраивали покупателям «греческий вариант Биллингсгейта», обрушивая на них колоритный поток божбы и брани, призванной сбить клиентов с толку и не дать им заметить, что товар на лотках уже подтух21. Кроме того, агора славилась ораторским искусством. Там регулярно выступал Сократ, собиравший на своем излюбленном месте — возле торговцев снедью и ростовщиков — толпы людей, жаждавших услышать его мнение по животрепещущим вопросам. На агоре все время что-то происходило, поэтому мужчины и женщины часто отправлялись туда на вечернюю прогулку — прицениться к товарам на лотках, зайти в винную лавку, послушать ораторов или просто побродить по площади. Слово «агора» происходит от древнегреческого «агейро» (собираться), а глагол «агоразейн» мог значить «посещать агору», «делать покупки на рынке» или (самое колоритное) «околачиваться на агоре». Подобная смысловая множественность говорит о том, что агора представляла собой нечто куда большее, чем продовольственный рынок. Это был храмовый комплекс, суд, общественное пространство — и центр афинской демократии. Именно здесь, на площади, усеянной выплюнутыми виноградными косточками и гниющими рыбьими головами, граждане Афин собирались, чтобы обсудить государственные дела и принять решения открытым голосованием22.

Из-за этой причудливой смеси еды, политики и философии агора была излюбленной мишенью комических поэтов — эстрадных сатириков той эпохи. Весьма типичен такой пассаж из Евбула:

«В Афинах все продается в одном месте: инжир, судебные повестки, виноград, репа, груши, яблоки, свидетели, розы, мушмула, рубец, медовые соты, горох, иски, молоко, мирт, приспособления для выбора судей по жребию, ирисы, бараны, водяные часы, законы, приговоры»23.

По мнению Аристотеля, тот факт, что политическая жизнь Афин проходила в столь приземленной обстановке, противоречил высоким идеалам полиса24. Он призывал выделить для продовольственного рынка отдельное место, как это уже было сделано в некоторых греческих городах, но эти предложения остались гласом вопиющего в пустыне. Афинянам, похоже, агора нравилась такой как есть25.

Сегодня нам кажется странным и удивительным, что политическая жизнь Афин проходила на рыночной площади, но для общества, где политика была эквивалентна философскому призванию, это было более чем уместно26. Где же еще обсуждать человеческую жизнь, как не в самой ее гуще? Древние греки не грезили о башнях из слоновой кости: частная жизнь называлась у них «идиос» и господствовала только в изолированном мирке идиота27. Подлинным призванием цивилизованного человека была общественная деятельность, «праксис», и агора служила для нее лучшей ареной. Именно там воплощались в жизнь идеализированные принципы греческого театра — трагическое, сатирическое и комическое. Агора, что бы не думал о ней Аристотель, была столь же важна для функционирования афинской демократии, как и продававшаяся там еда — для людей, которые ею питались. Это было совместно обговоренное пространство — место, где разворачивалась драма человеческого бытия со всеми его триумфами, хаосом и непрочностью.

Комический рынок

По разнообразию смыслов агора не знала себе равных, но одна ее черта характерна для всех рынков — это комический потенциал. По природе своей рынок — не только политическое, но и комическое пространство: представления и пародии, ругательства и остроты для него столь же характерны, как речи и скука для парламента. В прошлом рынки служили для городов предохранительным клапаном, местом, где можно было расслабиться и позабыть свои печали. В христианских городах эта их роль с особой наглядностью проявлялась во время карнавалов — праздников раблезианского излишества, отмечаемых по всей Европе в последние недели перед Великим постом, когда телесным радостям давалась поблажка перед долгим воздержанием.

На карнавале переставали действовать все табу: короли и нищие бродили по городу в костюмах шутов и епископов, люди менялись одеждой, мужчины облачались в женские платья (и наоборот), а лица прятались за гротескными масками с известно что обозначавшими длинными носами. Нарушение правил приличия в эти дни считалось хорошим тоном: люди заявлялись в дома незнакомцев, обменивались оскорблениями, бегали по улицам, лупя друг друга надутыми свиными пузырями, швырялись друг в друга мукой, засахаренными фруктами и яйцами28. Как видно из самого названия праздника, «карнавал» происходит от латинских слов carnis (мясо) и levare (удалять) — мясо играло в нем центральную роль. Заключительный пир в Жирный вторник один англичанин XVII века описывал так:

«Время, когда пищу жарят и парят, пекут и подрумянивают, варят и тушат, режут, рубят, шинкуют, поглощают и пожирают в таких количествах, что, можно подумать, люди хотят набить утробу едой на два месяца вперед или запастить в собственном брюхе провизией на дорогу до Константинополя, а то и до Вест-Индии»29.

Ключевую роль в организации праздника часто играли гильдии мясников: они устраивали игры, состязания и процессии вроде той, что состоялась в Кенигсберге в 1583 году — 90 мясников пронесли по городу гигантскую колбасу весом в 200 килограммов. Этот исполин, как и свиные мочевые пузыри, воплощал в себе множество смыслов, связанных с мясом: плотоядность, плотские побуждения, бойню. На карнавале главные роли делили между собой еда, секс и насилие, смешивая воедино все плотские удовольствия и опасности. В это время часто устраивались свадьбы, а также не столь возвышенные церемонии: в Германии, например, существовал обычай запрягать незамужних девушек в плуг, чтобы они на глазах у всех «пахали» рыночную площадь — с чем именно ассоциировался этот процесс, тоже можно не пояснять30.

В книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» историк общества Михаил Бахтин отмечал, что карнавал воплощает собой смеховой ритуал: древнюю традицию, в рамках которой «серьезный и смеховой аспекты божества, мира и человека были, по-видимому, одинаково священными, одинаково, так сказать, „официальными»»31. Иными словами, карнавал был торжеством «другого» — всего того, что подавлялось в повседневной жизни. Покровы городской утонченности спадали, обнажая гротескное подбрюшье этой жизни, а плотские бесчинства прославлялись как неотъемлемая часть чередования жизни и смерти:

«…Совокупление, беременность, родовой акт, акт телесного роста, старость, распадение тела, расчленение его на части и т.п., во всей их непосредственной материальности, остаются основными моментами в системе гротескных образов. Они противостоят классическим образам готового, завершенного, зрелого человеческого тела, как бы очищенного от всех шлаков рождения и развития»32.

На картине Питера Брейгеля «Битва Масленицы и Поста», написанной в 1559 году, мы видим кульминационный момент празднества. Перед нами — рыночная площадь, заполненная людьми, которые занимаются обычными делами: женщина в белом чепце торгует рыбой из корзины, другая жарит блины на открытом огне, мужчина торопится куда-то с охапкой дров, двое детей играют с волчками. Никто, похоже, не замечает, что рядом бродит шут с зажженным факелом, хотя дело происходит днем. Впрочем, всех этих персонажей художник поместил на заднем плане. Ближе к зрителю разворачивается главное действо: шутливый поединок между толстяком верхом на бочке (на голове у него вместо шлема красуется пирог) и тощей «старухой» (на самом деле это мужчина, переодетый монашкой).

Pieter_Bruegel_d._Ä._066

Питер Брейгель -ст. Битва масленицы и поста

Оба вооружены: толстяк — поросенком на вертеле, старуха — деревянной лопатой с двумя рыбинами. Современники Брейгеля немедленно узнали бы в этой парочке Карнавал и Пост, сражающиеся за душу рыночной площади. Они также знали, что Карнавал непременно проиграет бой и что за его поражением последуют пародийный суд, приговор и публичная «казнь». Этот ритуал представлял собой конвульсивный сбой в ритме городской жизни — лобовое столкновение плотской необузданности с религиозным воздержанием и поражение плоти. Впрочем, во времена Брейгеля сам обычай оказался в опасности: реформаторы-протестанты считали его языческую символику насилия и разгула неприличной. С середины XVI века в Северной Европе начали постепенно подавляться крайние проявления карнавала, составлявшие в конце концов его суть. В итоге людям пришлось искать другие способы развлечься и новые выходы для ритуального смеха.

В Лондоне эту комическую роль — совершенно вопреки воле ее создателей — взяла на себя пьяцца Ковент-Гарден. Как видно из названия, архитектор Иниго Джонс, построивший эту площадь в 1631 году, вдохновлялся итальянской ренессансной архитектурой, и результат — элегантные дома с аркадами и портик церкви Святого Павла, напоминающий античный храм, — несомненно соответствовал ее канонам. Джонс и его заказчик, четвертый граф Бедфорд, надеялись повторить коммерческий успех парижской Пляс-Рояль (ныне — площадь Вогезов) — спекулятивного проекта короля Генриха IV, ставшего благодаря покровительству монарха самым фешенебельным адресом города (среди тамошних жильцов был сам кардинал Ришелье)33.

Поначалу дела у них шли неплохо: новые дома на северной стороне площади быстро раскупили аристократы. Но у всей схемы был один роковой изъян. В отличие от Пляс-Рояль с ее модным променадом и королевским покровительством, на пьяцце Ковент-Гарден ничего особенного не происходило. Когда граф Бедфорд покинул Лондон на время Гражданской войны, ее облюбовали торговцы фруктами и овощами, стремившиеся нажиться на растущем в столице спросе на продукты садоводства, и уже вскоре на площади пустил корни рынок со всем присущим ему беспорядком. Всего через десять лет дворяне, купившие особняки на пьяцце, начали перебираться в другие места, жалуясь на шум и мусор.

Историю этой площади можно расценить как предостережение архитекторам. Иниго Джонс должен был догадаться, что произойдет: в то время любые открытые пространства в городах — даже поверхность Темзы, если она замерзала зимой, — в одно мгновение превращались в неофициальные рынки. Джонс не предвидел, каким образом будет обжито его детище, но он по крайней мере создал великолепную площадку, где могла сосредоточиться жизнь всего Лондона, и она там сосредоточилась, как только торговцы едой снизили «высокий штиль» площади до подходящего уровня. Вскоре пьяцца стала популярным местом для игры в мяч, кукольных представлений и фейерверков, а ее округа заполнилась тавернами, «хамамами» (турецкими банями, по сути служившими прикрытием для борделей) и кофейнями. Последние стали центрами культурной и интеллектуальной жизни Лондона, как, впрочем, и ее вульгарной, сомнительной изнанки.

Так, кофейня Тома Кинга, притулившаяся под сенью портика церкви Святого Павла, приобрела печальную известность как прибежище столичных распутников и кутил. На гравюре Уильяма Хогарта «Утро» мы видим группу богатых подвыпивших гуляк, вываливающихся на рассвете из ее дверей, они настолько осоловели от спиртного, что не замечают карманников, которые вертятся рядом, охотясь за их кошельками.

К XIX веку даже ковент-гарденовские овощи начали порождать комические ситуации. Ансамбль, выстроенный архитектором Чарльзом Фаулером по заказу шестого герцога Бедфорда в 1830 году, уже не вмещал самый большой в мире рынок фруктов и овощей. В результате, как заметил автор одной заметки в юмористическом журнале «Панч», городские власти оказались просто не в состоянии обеспечивать свободное движение по окрестным улицам: «Этот рынок, как и овощи, что там продаются, пустил побеги во всех направлениях. Если с утра отправиться от „угла капустных листьев» примерно на границе Сити на „площадь свекольной ботвы» в Блумсбери или к „перекрестку цветной капусты» у Чаринг-Кросса, на всем пути вас будет окружать один сплошной рынок. Парадные домов забаррикадированы доверху нагруженными телегами с зеленью, извозчики тщетно пытаются найти путь в лабиринте нагроможденных повсюду овощей… Улицы забиты фургонами, повозками, ослами, впряженными в двухколесные тележки, носильщиками, изнемогающими под тяжестью огромных корзин. Морковка, репа, тыква, картошка, салат и лук — вот хозяева положения»34.

Морковка и репа оставались хозяевами положения до 1971 года. К этому времени 4000 грузовиков, каждое утро приезжавших на рынок, превратили практически весь центр Лондона в одну огромную пробку. То, что Ковент-Гарден продержался на своем месте так долго, — наглядное доказательство стойкости рынков. Когда они наконец уходят, все вокруг необратимо меняется, но если сохраняются хотя бы здания, то нам остается частичка их прежнего духа. Ковент-Гарден и сегодня чествует свое веселое прошлое, отмечая 9 мая День рождения Панча: именно в этот день в 1662 году Самюэль Пипс впервые увидел на пьяцце итальянского кукольного персонажа Пульчинеллу — предка английского Панча. Панч с его громадным носом, дубинкой, полным отсутствием почтения к авторитетам и драчливостью — явно карнавальный образ. Сегодня его встретишь разве что развлекающим детвору на провинциальных курортах, но ежегодная проповедь Панча в церкви Святого Павла — эхо тех времен, когда он приносил в город абсолютно взрослый образ «другого»35.

Трагический рынок

Те же черты рынков, что делали их превосходными подмостками для комедии, не меньше подходили и для ее противоположности. Рыночные площади часто становились местом народных волнений, мятежей и казней: театральность окружения лишь усиливала значение происходящего. Прекрасный пример — кульминация крестьянского восстания 1381 года. Тогда войско разгневанных селян во главе с Уотом Тайлером двинулось на Лондон, требуя отмены непосильной подушной подати. Несколько дней восставшие громили город, а затем Тайлер повел их в Смитфилд на встречу с четырнадцатилетним королем Ричардом II и лорд-мэром Лондона сэром Уильямом Уолвортом. После публичной перебранки мэр собственноручно заколол Тайлера и велел повесить его тело перед церковью Святого Варфоломея — так был положен конец восстанию. Это был важнейший эпизод в истории Англии, но в бурном прошлом Смитфилда он стал лишь еще одним пунктом в длинном перечне повешений, сожжений и прочих казней.

Зачастую и сам карнавал показывал, насколько тонкая грань отделяет веселье от резни: ритуальное насилие не раз перерастало там в подлинное. Именно по этой причине носить оружие во время празднества часто запрещалось; тем не менее, как признавали сами власти, дать народу отвести душу в буйстве, если оно не выходит из-под контроля, может быть очень даже полезно. Одним из таких случаев был карнавал 1648 года в Палермо, проходивший в тот период, когда в городе назревал бунт из-за неурожая. Дворяне требовали от наместника испанского короля отменить празднество, опасаясь, что оно спровоцирует беспорядки, но наместник оказался хитроумнее своих советников. Он не только не отменил карнавал, но распорядился провести его даже с большим размахом, чем обычно. Уловка сработала: несколько недель буйного веселья разрядили напряженность, и в городе вновь воцарилось спокойствие36. Нарушения порядка несут в себе угрозу, но могут стать и полезным инструментом — надо только знать, как им воспользоваться.

В доиндустриальных городах народное недовольство в любой момент могло выплеснуться на поверхность — зачастую из-за непредсказуемости продовольственного снабжения. Естественно, главной ареной таких волнений служили рынки, не в последнюю очередь благодаря их связи с едой. В Париже ситуация усугублялась тем, что столицу почти полностью обеспечивал провизией единственный центральный рынок — Ле-Аль. Если лондонские рынки были разбросаны по всей территории города и имели каждый свою особую специализацию, то Ле-Аль был отражением логичной и централизованной системы продовольственного снабжения Парижа. Он был разбит на кварталы по типам продуктов, и в каждом квартале господствовал собственный клан. Входящие в него семьи заключали браки только между собой и, подобно мафии, держали под жестким контролем свою сферу торговли. Рынок, который Эмиль Золя окрестил «чревом Парижа» (le ventre de Paris), представлял собой настоящий «город в городе» с собственным населением, обычаями, правилами, тавернами и даже с особыми часами, показывавшими не только время суток, но и время года. Как отмечал энциклопедист Дени Дидро, жители этого города отличались независимостью суждений:

«Вот вам крамольная мысль. Труды Лабрюйера и Ларошфуко покажутся банальным чтивом рядом с изощренностью, остроумием, бунтарством и глубиной суждений, что можно услышать в Ле-Аль за один торговый день»37.

Рыночные торговцы, подобно нынешним таксистам, никогда не стеснялись высказывать свою точку зрения, а близость к еде неизменно обеспечивала им внимательных слушателей. В дореволюционном Париже Ле-Аль из-за частой нехватки продовольствия служил рассадником политического брожения. Зачинщиками любых волнений неизменно были так называемые Forts («силачи»), выполнявшие на рынке функции вьючных животных: они делали ту же работу, что и официальные носильщики, но за куда меньшую плату. Forts были прирожденными задирами (многие из них периодически нанимались в солдаты) и обожали провоцировать беспорядки, распуская по рынку и прилегающим улицам слухи о грядущем дефиците провизии. В последние недели перед революцией они стали естественными вожаками толпы. Полиция была не в силах их обуздать, но эту проблему, как и многие другие в продовольственном обеспечении Парижа, власти создали себе сами. Сосредоточив торговлю едой в одном месте, они породили настолько мощную институцию, что она оказалась способна бросить им вызов.

Даже в спокойные времена дистанция между едой и насилием была невелика. И то, и другое является частью природы человека, а когда в городе появляются животные, взаимосвязь между ними проявляется со всей наглядностью. В Лондоне забой животных никак не регулировался на удивление долго — до 1848 года: к этому времени только в районе Смитфилда существовало более сотни боен, многие из которых располагались в обычных подвалах домов и мясницких лавок. Эти заведения были ужасны во всех отношениях — скот «убивали и свежевали в темных, тесных и грязных погребах»38. На поверхности земли дело обстояло немногим лучше. По свидетельству одного современника,

«в этих грязных закоулках никак не избежишь соприкосновения с кровоточащей говяжьей тушей или сальными останками только что освежеванной овцы. Многие улочки настолько узки, что там и двоим не разойтись»39.

К началу Викторианской эпохи столь вопиющие сцены стали восприниматься как неприемлемые. Растущее возмущение жестоким обращением с животными породило требования закрыть рынок, тогда это впервые стало технически осуществимо благодаря появлению железных дорог. Рынок скота в 1885 году переехал в специально построенные помещения в Излингтоне, а в Смитфил-де осталась — и ведется по сей день — только торговля мясом. Таким образом, в тот самый момент, когда вид забиваемых животных стал невыносим для лондонцев, внезапно появились железные дороги, которые спасли ситуацию; впрочем, быть может, все произошло с точностью до наоборот. Такова уж человеческая природа: мы миримся с тем, без чего все равно не обойтись.

Оспаривать необходимость закрытия Смитфилда было невозможно: под конец там царили чудовищная теснота, жестокость и антисанитария. Но и его перенос не прошел для Лондона даром. Вместе с сутолокой, шумом и прочими неудобствами рынки дают городу нечто очень важное: осознание того, каких усилий стоит поддержание жизни. В терминологии французского историка и философа Мишеля Фуко рынок — это типичная «гетеротопия», то есть точка, где одновременно проявляются разные аспекты человеческого существования и сходятся несколько сфер нашей жизни, которые «сами по себе несовместны»40. Рынки — противоречивые пространства, но в этом-то все и дело. Это пространства, созданные едой, а ничто не воплощает в себе жизнь полнее, чем еда.

Песня о бакалейщиках

На протяжении большей части XIX века главным источником свежих продуктов питания в городах Европы оставались рынки. Впрочем, Лондон и в этом смысле был исключением. Отказ властей разрешить создание новых рынков в XVII столетии, в период бурного разрастания города (они опасались потерять контроль над ситуацией), привел к тому, что в столице начали открываться нелегальные продуктовые лавки. Уже скоро их стало так много, что властям пришлось попросту закрыть глаза на их существование. В результате изменился сам вид лондонских улиц. На Чипсайде и в других районах появились полукруглые эркерные окна, служившие магазинными витринами, а также большие тяжелые вывески — некоторые из них были столь громоздки, что представляли опасность для пешеходов, и их пришлось запретить41. Во многих лавках покупателей по-прежнему обслуживали через открытые окна, но по мере того, как в XVIII веке Вест-энд стал сплошь застраиваться жилыми кварталами, для обслуживания их обитателей появились продовольственные магазины нового типа. Наступила эпоха торговых улиц.

С возникновением железных дорог эти улицы стали заменять рынки в качестве главных центров торговли продовольствием в британских городах. Города все больше разрастались, и властям пришлось отказаться от остававшихся у них рычагов контроля над этой отраслью. Впрочем, индустриализация продовольственного снабжения в любом случае привела к тому, что такой контроль стал казаться ненужным пережитком. В новых пригородных районах открывались булочные и мясные и бакалейные лавки, обслуживавшие их жителей, в основном принадлежавших к среднему классу. Появление этих магазинов знаменовало собой радикальный поворот в истории городской торговли едой. Впервые многие относительно зажиточные люди — формирующийся средний класс — начали сами покупать себе продукты. Не менее важной была и другая тенденция — торговля продовольствием стала перемещаться из общественного пространства в частное.

Начало бакалейного бизнеса выглядело не слишком обнадеживающим. Новые магазины противоречили привычному представлению о том, что продукты должны продаваться у всех на виду. Их помещения были тесными и темными, а большая часть товара размещалась в мешках или ящиках под прилавком. Рекламы почти не было, ценников тоже, поэтому покупатели вынуждены были торговаться, к чему многие из них не привыкли. Хуже того, конкуренция тоже была слабой, и у потребителей зачастую не было возможности выбирать торговые точки (современники, столкнувшиеся с монополизмом Tesco, хорошо поймут их проблемы). Естественно, многие бакалейщики старались воспользоваться этой ситуацией. Мошенничество цвело пышным цветом: торговцы подмешивали землю в какао, чтобы увеличить вес, квасцы в муку, чтобы она казалась белее, или выставляли на стойку свежее масло, а покупателям заворачивали прокисшее из-под прилавка. Насколько можно судить по первым строфам «Песни против бакалейщиков» Г.К. Честертона, подобные методы стали восприниматься как характерная особенность этой профессии:

Бог бакалейщика создал, // Мерзавца и проныру, // Чтоб знал народ пути в обход // К ближайшему трактиру, // Где улыбается балык // И веселится пиво, // На что Господь, большой шутник, // С небес глядит счастливо…

Он, подметая свой лоток, // Мешает пыль в товары, // Продав как сахарный песок Пески самой Сахары. // Он травит наш честной народ // Тухлятиной вонючей,

И люди мрут, а этот плут //Им саван ткет паучий42.

Возможно, то, что бедняки, составлявшие тогда не меньше половины городского населения, не могли позволить себе посещать эти магазины, было и к лучшему. Большинство бедных горожан по-прежнему покупали продукты на еженедельных ярмарках, где продавались обрезки и остатки с обычных рынков: они, как правило, проходили в приходских залах в субботу вечером, когда работники возвращались домой с получкой.

В 1844 году группа ткачей из города Рочдейл в Ланкашире решила, что честные труженики заслуживают лучшей участи. Они объединились в «Общество справедливых рочдейльских пионеров» — первый в мире потребительский кооператив, закупавший ограниченный ассортимент товаров (муку, масло, сахар и овсяную крупу) оптом, чтобы вышло дешевле, и продававший их рабочим по фиксированным ценам. Прибыль в конце года распределялась между членами Общества в качестве дивидендов. Лавки этого кооператива разительно отличались от тогдашних магазинов. На украшательство деньги не тратились: помещения были предельно аскетичны, товары стояли на досках, положенных поверх бочонков, или прямо на полу. Но при этом кооперативные лавки были хорошо освещены и покупателям давалась четкая информация о ценах на продукты — во многом это напоминало современные супермаркеты. Поскольку кооператоры торговали в этих лавках в свободное от основной работы время, они открывались только по вечерам, но несмотря на это новое начинание мгновенно завоевало популярность. К началу Первой мировой войны британские кооперативы имели 3 миллиона членов, и на их долю приходилось до 15% объема торговли продовольствием43.

Идею закупок и продаж крупными партиями вскоре взяли на вооружение и торговцы, не замеченные в социалистических убеждениях. Среди них был Томас Липтон: в молодости он пожил в Америке и привез с собой в родной Глазго нечто совершенно новое для британской розничной торговли — рекламу. В 1871 году, решив начать продавать ничего не подозревающей публике яйца, бекон, масло и сыр, Липтон сопроводил открытие своего магазина целой рекламной кампанией — объявлениями в газетах, плакатами и разными эффектными трюками. Так, на Рождество он заказал за границей «самую большую в мире голову сыра» и провез ее по улицам города под приветственные крики прохожих; в другой раз устроил раздачу «липтоновских фунтов» — ваучеров, при предъявлении которых покупатель мог купить в его магазине товаров на один фунт1 всего за 15 шиллингов44.

Из-за этой затеи против Липтона был подан судебный иск, но дело того стоило. Заполучив благодаря ваучерам новых клиентов, он увеличил оборот своей фирмы настолько, что смог резко снизить цены и избавиться от конкурентов, — это был первый шаг к созданию первой в истории мировой продовольственной империи. К1900 году Липтон наладил международную систему снабжения, обслуживавшую десятки магазинов, и владел собственными чайными плантациями на Цейлоне. Число работников его компании в разных странах достигло 10000. Самым известным наследием Липтона стал одноименный чай, продававшийся по беспрецедентно низкой цене, что позволило ему расширить спрос за счет фабричных рабочих. Однако первопроходцем современной продуктовой торговли его сделал новаторский подход к розничным операциям: полный контроль над каналами снабжения, продажа товаров под собственным брендом, готовность терпеть временные убытки ради привлечения покупателей и рекламные кампании.

Магазин как ангар

Впрочем, до другой новаторской идеи, превратившей традиционные продовольственные магазины в супермаркеты, — системы самообслуживания — Липтон так и не додумался. Ее автором стал Кларенс Сондерс — энергичный торговец бакалейным товаром из Мемфиса. Именно он догадался, как можно сэкономить, сократив время обслуживания клиентов продавцами. В начале XX века большинство американцев покупали продукты в уютных семейных магазинчиках, зачастую игравших роль общественных центров для жителей своего квартала. Сондерс понял: если исключить из процесса торговли элемент общения продавца и покупателя, можно будет снизить цены до уровня, недоступного конкурентам. Результатом стал его магазин самообслуживания Piggly Wiggly, открывшийся в 1916 году.

2-Piggly_WigglyПо сути, это был первый в мире супермаркет — если учесть, сколько радикальных новшеств там было применено, его сходство с современным вариантом выглядит просто поразительным. Покупатели заходили в магазин через турникет, брали проволочные корзинки, сами снимали товары с полок и становились в очередь к кассам у выхода45. Сегодня такой способ делать покупки стал для нас абсолютно привычным, но в 1916 году он поражал своей новизной. Открытие магазина сопровождалось хором насмешек со стороны конкурентов Сондерса, но уже совсем скоро они наперегонки бросились ему подражать. Выяснилось, что, если цены на продукты достаточно низки, покупатели могут прекрасно обойтись без милых бесед с продавцами у прилавка. Сондерс, предвидевший такой результат, благоразумно запатентовал свое изобретение, и теперь получал огромные доходы от продажи лицензий соперникам. Вскоре магазины самообслуживания начали расти как грибы по всей Америке, и не только на центральных улицах городов, но и на окраинах, которые оказались их естественной средой обитания.

Когда в американских пригородах появились первые супермаркеты, публика отнеслась к ним с подозрением. Все в них казалось чуждым — и не в последнюю очередь бездушная обезличенность. Но как только выяснилось, по каким низким ценам там торгуют, настороженность исчезла. Идя по стопам Томаса Липтона, новые магазины предлагали хорошие скидки, если товар приобретался в значительном количестве, а поскольку большинство людей приезжали туда на машинах, им было куда погрузить все эти объемистые покупки. Автомобилизация покупателей стала заключительным элементом формулы современной розничной торговли продовольствием — последней предпосылкой для начала безудержного распространения супермаркетов. Отныне семейные магазинчики были обречены.

К середине 1950-х у большинства американцев о них сохранились лишь смутные воспоминания. Сочетание растущего благосостояния страны в послевоенные годы и неограниченности земельных ресурсов породило новый пригородный ландшафт, посреди которого многодетные семьи из среднего класса воплощали в жизнь американскую мечту. В этот период в стране ежегодно строилось по миллиону новых «домов для героев»2, большинство из них на участках настолько обширных, что отпадала необходимость в заборах и запросто хватало места для необходимого каждой семье автопарка. Пригородная жизнь идеально соответствовала концепции супермаркета. Теперь без него не обходился ни один новый район, а автомобили и объемистые холодильники стали непременным атрибутом американского дома.

Интерьер первого супермаркета в Мемфисе

Интерьер первого супермаркета в Мемфисе

За первые четыре послевоенных года в США приобрели 21 миллион машин и 20 миллионов холодильников. Холодильники люди, конечно, ценили, но автомобиль стал для американцев настоящим предметом культа. В машинах ездили за покупками, ели, смотрели кино, занимались любовью. Даже смерть за рулем, например, нашумевшая история с гибелью в автокатастрофе актера Джеймса Дина, каким-то образом выглядела стильной.

Чем повальная автомобилизация обернется для американских городов, оставалось неясным, пока один европеец не нашел ответ: она требует коренного изменения их типологии. Этим человеком был Виктор Грюн — «невысокий, толстенький, неукротимый» архитектор из Вены, бежавший от нацистов накануне Второй мировой войны и прибывший в Америку, по его собственным словам, «с дипломом архитектора, восемью долларами в кармане и полным незнанием английского»46. Вскоре Грюн приобрел известность, оформляя фасады фешенебельных нью-йоркских бутиков, но его амбиции требовали более масштабного дела. Когда владельцы универмага Daytons предложили Грюну спроектировать новый торговый комплекс в Миннесоте, его час наконец пробил. Он воспользовался этой возможностью, чтобы дать новой родине то, чего ей, по его мнению, не хватало. Грюну было очевидно: старые городские центры, так называемые даунтауны, умирают, а заменить их нечем. Пригороды американского типа, как он считал, не имели «ни сердца, ни ума, ни души» традиционных европейских городов47. И Грюн решил: пришло время исправить положение, создать новый тип городского центра, соответствующий требованиям автомобильной эпохи.

«Саутдейл Мол», арх. Виктор Грюен, Миннеаполис, 1952 г.

«Саутдейл Мол», арх. Виктор Грюен, Миннеаполис, 1952 г.

В результате в 1956 году появился торговый центр Саутдейл. Замысел первого в истории молла был прост: взять главную торговую улицу европейского города и под жестким контролем воссоздать ее в закрытом помещении. Это был блестящий ответ на растущее нежелание американцев покидать свои автомобили. Молл, который снаружи был огромной безликой коробкой, возведенной на ничем не примечательном пустыре, внутри содержал массу всего привлекательного. Клетки с тропическими птицами, пышная растительность, фонтаны и фоновая музыка превращали его в самостоятельную «достопримечательность», в фантастический мир, куда люди приходили ради особенного переживания, как в универсальные магазины XIX столетия. Покупатели с удовольствием приезжали туда на машинах и даже не замечали, что по самому этому искусственному городу им все-таки приходится передвигаться пешком. Кондиционирование сглаживало крайности миннесотской погоды, которая от сезона к сезону чередовала удушающую жару и сильные метели.

«Круглогодичная атмосфера вечной весны», по словам Грюна, успокаивала людей, и они оказывались готовы пройти расстояние в десять раз большее, чем по заполненной людьми улице или тем более под дождем48. Действительно, в торговом центре люди вели себя также, как на обычной торговой улице погожим весенним днем: несколько часов бродили по магазинам, садились перекусить, потом опять отправлялись за покупками.

«Торговый центр создан, чтобы баловать покупателя, — пояснял Грюн, — и тот выражает свою благодарность тем, что проделывает до него долгий путь, бывает там чаще и остается дольше, а следовательно, способствует росту оборота»49.

Открытие Саутдейла вызвало у публики неподдельный восторг. Понятие «поход за покупками» изменилось в этот момент раз и навсегда.

Через несколько лет торговые центры возводились уже по всей Америке, и многие из них проектировал сам Грюн (а строил, как мы уже знаем, Джим Рауз). Воздействие моллов на центры близлежащих городов было молниеносным и радикальным: они буквально высасывали оттуда всю коммерческую активность. Грюн отлично понимал, что так и будет, но, хоть он и считал себя горожанином до мозга костей, к даунтаунам он относился без всякой сентиментальности, полагая, что спасти их уже невозможно. Появление моллов стало смертным приговором американским городам — и пусть! На их месте вырастут новые, более совершенные города, спроектированные никем иным, как Виктором Грюном.

Для него моллы был синонимом города: они задавали новый порядок городской жизни, обеспечивающий все, что обеспечивали традиционные города, но при этом гораздо лучше. Грюн предсказывал, что моллы станут

«не только местом встреч, но в вечерние часы еще и ареной самых важных событий в городе»50.

Его пророчество сбылось с ужасающей точностью. Вместе с Саутделом Грюн создал модель, чей потенциал оказался даже мощнее, чем он мог вообразить. Словно толкиновское Кольцо Всевластья, попавшее не в те руки, она распространила свое влияние по всему миру, губя те самые городские центры, что послужили источником вдохновения для ее создателя.

Города супермаркетов

К началу 1950-х Америка по уши влюбились в супермаркеты, а Британия влюбилась в Америку. Несмотря на дефицит свободных земель и крайне малое число холодильников (в 1950 году их имели менее 8% домохозяйств), стиль жизни американских пригородов оказался для послевоенной Британии непреодолимым соблазном51. В конце концов пригороды были британским изобретением, и теперь англичане жаждали приобщиться к их современному, американскому варианту — с обширными участками, кинотеатрами для автомобилистов и торговыми моллами.

Супермаркеты появились в Британии еще в 1920-х — на центральных улицах городов между мясными лавками и булочными начали вклиниваться магазины Tesco и Sainsbury’s. Но теперь британцев привлекали гигантские магазины американского типа, и как только в стране появилось достаточно машин и холодильников, чтобы сделать возможным подход «все покупки в одном месте», нас было уже не остановить.

Распространение супермагазинов в Британии в 1970-1980-х годах, как мы уже видели, шло практически бесконтрольно. Первый намек на строительные ограничения появился в 1988 году: местным властям предписывалось «учитывать» воздействие новых супермаркетов на центральные районы городов, прежде чем давать добро на их строительство. Впрочем, если судить по количеству выданных после этого разрешений (с 1988 по 1998 год число таких магазинов выросло в два с лишним раза), муниципалитеты считали их воздействие однозначно благотворным. Однако результаты исследования, опубликованного в 1994 году Министерством экологии, транспорта и регионов, говорили об обратном. Выяснилось, что лишь 3% небольших ярмарочных городков развиваются, по мнению жителей, «динамично», а целых 15% переживают упадок52.

В континентальной Европе события развивались совершенно по-иному: там, как только угроза со стороны супермаркетов стала очевидной, были приняты законы, защищающие традиционные городские центры. Так, в Италии, согласно закону от 1971 года, для строительства магазинов площадью более 1500 квадратных метров требовалось особое разрешение, и при этом преимущество отдавалось расширению уже существующих торговых точек, а не сооружению новых53. Французский Закон Руайе, принятый в 1973 году, требовал санкции местных властей на сооружение магазинов площадью более 1000 квадратных метров и разрешения центрального правительства, если площадь превышала 10000 квадратных метров. Хотя во Франции было построено немало гипермаркетов, поначалу они предназначались в основном для непродовольственных товаров и не вредили традиционным торговым улицам.

В Западной Германии, где важной частью послевоенного восстановления стала реконструкция городских центров, разрушенных бомбардировками (вплоть до скрупулезного воссоздания рыночных площадей по старым фотографиям), власти всеми силами старались не допустить оттока коммерческой деятельности из этих районов. В 1980 году в ФРГ был принят закон, ограничивающий площадь торговых предприятий в пригородах 1500 квадратными метрами54.

Британии же пришлось ждать по-настоящему действенных ограничений до 1996 года: в пересмотренный тогда планировочный регламент было внесено положение, требующее от местных властей «поэтапного подхода» при выборе мест для новых супермаркетов. Сначала следовало рассматривать участки в центре и на окраинах городов, и только если ни один из них не подходил, можно было разрешить строительство за городской чертой.

Так называемый эффект Гаммера (по имени замминистра-консерватора Джона Гаммера, который ввел эту норму) привел к немедленному, пусть и не очень существенному, снижению темпов распространения магазинов-гигантов. Однако у новой нормы были и другие последствия. Лишившись излюбленных участков на периферии городов, владельцы супермаркетов начали изобретать новые способы расширения. Именно к этому периоду относится их вторжение в сектор внутриквартальных магазинов, но мелкая торговля никогда не была сильной стороной крупных сетей. Их владельцы только и грезили о том, как бы снова дорваться до масштабных проектов.

Как показывает Джоанна Блитмэн в своей книге «Омагазиненные», они нашли решение — начали увеличивать размер существующих магазинов либо благодаря пристройкам на месте бывших парковок, либо за счет строительства антресольных этажей, из-за лазейки в регламенте не требовавшего специального разрешения55. Таким способом в 2003 году сеть Asda Wal-Mart расширила свой магазин в Шеффилде на целых 3300 квадратных метров (это в два с лишним раза больше площади среднестатистического супермаркета), а потом объявила о намерении соорудить антресоли в 40 других филиалах. Но хотя подобные уловки и были полезны в краткосрочной перспективе, удовлетворить аппетиты супермаркетов они не могли. Когда власти закрыли эту лазейку, был найден куда более эффективный способ обойти строительные ограничения — скупка земли.

К 2005 году «большая четверка» торговых сетей приобрела в общей сложности 302 незастроенных участка и имела опцион еще на 149 в случае получения соответствующих разрешений56. Самые обширные владения достались Tesco: 185 участков — достаточно для того, чтобы после их застройки увеличить свою долю на рынке с 30 до 45%57.

В докладе общественной организации «Друзья Земли» под названием «Кто заказывает музыку», опубликованном в 2006 году, описывается, как сетевые супермаркеты используют свою землю, чтобы выкручивать руки местным властям. Они применяют самые разные тактические приемы: оставляют важнейшие участки пустующими и одновременно разворачивают лоббистскую деятельность, чтобы муниципалитеты изменили свою позицию, ограничивают возможности использования соседних участков, чтобы их не застроили конкуренты, и предлагают властям бонусы в виде «соглашений о градостроительной выгоде» — по сути, узаконенные взятки, принимающие целый ряд форм от благоустройства территории до строительства объектов коммунального хозяйства и доступного жилья. В докладе приводится список из 200 с лишним заявок на застройку, по которым супермаркетам удалось добиться положительных решений.

Среди них фигурирует, в частности, проект Tesco в Стритэме, чье «неудовлетворительное качество» мгновенно стало вполне удовлетворительным, как только фирма согласилась построить в городе несколько рекреационных объектов, и супермаркет в Ковентри площадью 13000 квадратных метров (самый большой в Британии), строительство которого было увязано с сооружением нового футбольного стадиона58. Джоанна Блитман приводит слова сотрудника пресс-службы Tesco, подытожившего суть «гонки за площадями» следующим образом:

«Порой, чтобы пробить сделку, достаточно самой стоимости участка, а порой приходится построить стадион»59.

При соучастии местных властей сетевые супермаркеты в Британии превратились в полноценных застройщиков. В 2004 году Asda Wal-Mart завершила строительство супермаркета площадью в 5400 квадратных метров в Пуле (графство Дорсетшир) — он стал частью обошедшегося в 30 миллионов фунтов комплекса, куда кроме того вошли 96 квартир на берегу реки, 64 квартиры за пределами прибрежной зоны (то есть «доступное жилье»), автостоянка на боо мест, офисные помещения, торговый пассаж и парк со спортивными площадками. Обратите внимание на градостроительную выгоду!

На сайте муниципалитета Пула этот проект подается как один из важнейших элементов стратегии развития города. При этом случай с Пулом отнюдь не уникален: застройка целых городских кварталов сегодня — излюбленный трюк розничных сетей. Соглашения о градостроительной выгоде позволяют им не только строить новые супермаркеты фактически там, где им хочется, но и создавать для них готовые рынки сбыта — и все это под вывеской оживления городов. Как выразилась в 2005 году высокопоставленная сотрудница Tesco, отвечающая за развитие корпорации,

«мы теперь мыслим не только как торговцы, но и как застройщики»60.

В 2005 году Tesco заставила конкурентов позеленеть от зависти, анонсировав проект стоимостью в юо миллионов фунтов — сооружение в Толворте на юго-западной окраине Лондона «экологичного района», который архитекторы из фирмы Building Design Partnership характеризуют как «динамичный многофункциональный комплекс, соответствующий потребностям XXI века». Проект включает супермаркет площадью 5500 квадратных метров, жилые здания на 835 квартир, другие торговые и коммунальные объекты площадью 700 квадратных метров, открытые общественные пространства и озелененный мост над автострадой A3, соединяющий новый квартал с существующим центром города.

«Экологичность» всей затеи выражается в использовании ряда энергосберегающих технологий, в том числе солнечных батарей, комбинированной системы отопления и энергоснабжения, работающей на биотопливе, и системы очистки дождевой воды. На сайте архитектурной фирмы проект описывается так: «В его основе лежат соображения, связанные с охраной окружающей среды, и желание использовать синергию между магазином Tesco и квартирами над ним для превращения Толворта в экологически сбалансированный район, который станет образцом для Великобритании, Европы и всего мира»61.

С помощью Толворта Tesco намеревается одним махом превратиться из «разрушителя городских центров» в «создателя экологически сбалансированных районов». Что ж, похвально. Вот только благотворное воздействие главного элемента комплекса — супермаркета — в плане сбалансированности, мягко говоря, сомнительно. Все, впрочем, зависит от того, какой смысл вкладывается в понятие «сбалансированность» и о каком именно балансе идет речь. В данном случае Толворт, скорее всего, обеспечит отличный финансовый баланс фирме Tesco. Что же касается местных магазинов и предприятий, окрестного населения да и экологии в целом, то здесь эффект, вероятно, будет куда менее благотворным.

Наступление супермаркетов на британские города подстегнули очередные новации, внесенные в градостроительное законодательство в 2005 году. Хотя по официальной версии они были призваны «способствовать сбалансированному и инклюзивному развитию территорий, включая создание жизненно необходимых стране оживленных городских центров», там обнаружилась не просто лазейка, а огромная брешь, через которую проедет и грузовик. Речь идет о следующей формулировке:

«Укрупнение магазинов может быть полезно потребителям, и в этом случае местные градостроительные органы должны создать для этого соответствующие условия».

Принятие этой редакции дало зеленый свет «супермаркетизации» городов, а с появлением правительственного «Меморандума по вопросам планировки» в 2007 году градостроительная политика, судя по всему, становится в этом вопросе еще более мягкой. В документе предлагается заменить ранее предусмотренный «тест на необходимость» (требующий доказать, что супермаркет действительно нужен данному городу) анализом того, будет ли появление нового магазина «способствовать усилению конкуренции и расширению выбора для потребителей, не приводя к ненужной либо чрезмерной нагрузке на рынок»62. Какой будет ситуация через несколько лет, остается лишь гадать, но одно очевидно: влияние супермаркетов в обозримом будущем слабее не станет.

Экспансия супермаркетов сегодня приобрела глобальный характер: крупные компании вроде Tesco сосредоточивают усилия на поиске новых рынков сбыта за рубежом. Лакомым куском для этой компании стали новые члены ЕС, например, Польша, Венгрия и Словакия, где не существует особых строительных ограничений, а граждане радуются появлению нового магазина Tesco у своего порога так же, как британцы лет 30 назад. К 2003 году у фирмы было уже более 150 магазинов в странах Восточной Европы, но даже такой масштаб экспансии ее не удовлетворил. В 2005 году она заключила сделку с французским торговым гигантом Carrefour, согласившись обменять часть своих магазинов в Азии на некоторые европейские активы Carrefour, а в 2007 году решилась на самый дерзкий шаг в своей истории, открыв первый магазин на родине супермаркетов — в США. Что бы Tesco ни предприняла в дальнейшем, у нее всегда найдется достаточно покупателей. Как сказала бы Джейн Остин, в современной розничной торговле господствует общепризнанная истина: любой город, располагающий некоторыми средствами, наверняка нуждается в супермаркете.

Моллы без стен

Через полвека после того, как первые посетители Саутдейла услышали пение тропических птиц, мечта Виктора Грюна стала реальностью. Когда-то ядром города был рынок; теперь мы строим супермаркет в чистом поле, окружаем его жилыми домами и называем это городом. Удивляться здесь, наверное, нечему: еда всегда определяла развитие городов, почему же сейчас должно быть иначе? Впрочем, одно отличие есть. Некогда продовольственная торговля была самым зарегулированным видом коммерции, но сегодня она полностью отдана на откуп корпорациям. Супермаркеты обладают такой же монополией на эту торговлю, как в свое время рынки, но в отличие от них они никак не задействованы в общественной жизни. Это деловые предприятия, нацеленные на одно — прибыль (вспомним слова Виктора Грюна). А поскольку без еды мы обходиться не можем, торговые сети держат нас за горло. Где бы они ни строили свои супермаркеты, мы волей-неволей следуем за ними. Контроль над пищей означает контроль над пространством и людьми — эту истину хорошо понимали наши предки, но мы, похоже, подзабыли.

В итоге мы можем прийти к гибели общественного пространства как такового. В 1994 году Верховный суд штата Нью-Джерси вынес решение, где говорилось:

«Торговые центры заменили собой парки и площади — традиционные пространства свободы слова»63.

Поводом стал инцидент в одном из моллов: оттуда принудительно выдворили группу политических активистов, раздававших листовки, и те решили отстоять свое право на такие действия. Их аргументация заключалась в том, что только в молле и есть кого агитировать — ведь в традиционном центре города прохожих практически не осталось. Суд Нью-Джерси согласился с этим доводом, констатировав:

«Торговый центр представляет собой современную торговую улицу»64.[Верховный суд этой страны с 2010 г. посчитал корпорации «лицами», дав им право на свободу слова а, значит — и на пропаганду среди сотрудников (а не только на заказ политрекламы), чем воспользовалась, скажем, Koch Industries]

Но, как показывает недавний запрет на ношение толстовок с капюшонами в торговом центре Блюуотер, моллы — отнюдь не городские улицы. В отличие от подлинных общественных пространств они нетерпимы к «другому». Если вы не так одеты, раздаете листовки или пытаетесь сделать снимок, вас, скорее всего, оттуда вышвырнут. Рынки — пространства общественные, а моллы — частные.

Возможно, появление супермаркетов приносит дополнительные доходы нуждающимся в средствах муниципалитетам, но «возрождение городов» в этом варианте на деле означает их гибель. Супермаркеты меняют социальную и материальную микроструктуру городов, а вместе с ней и саму природу городской жизни. Традиционный городской центр покрыт густой паутиной несетевых магазинчиков, малых предприятий и фирм: эту естественную многофункциональность в свое время описала Джейн Джекобс и попытался скопировать Виктор Грюн.

Улицы — это строительные блоки города, дающие людям то, чего никогда не обеспечат супермаркеты: общее пространство, с которым они себя отождествляют, совладельцами которого они себя чувствуют. Улицы в первую очередь представляют собой совместное пространство как в плане пользования, так и в плане владения: тем самым они составляют основу всей общественной сферы города. Не случайно понятие «уличная жизнь» стало синонимом социальной активности динамичного города, при том что для пригородов эквивалентной формулировки не существует. Идеал пригорода — полная автономия; дом и сад, гараж и машина — все находится в частной собственности. Теперь же супермаркеты распространяют эту модель на всю городскую жизнь.

Чтобы представить, что ждет города в будущем, посмотрим на Сантана-Роу — район на южной окраине Сан-Хосе (штат Калифорния), который его застройщик (фирма Federal Realty) называет «настоящим городским кварталом». Первые жильцы въехали туда в 2002 году, и сейчас его население — 30000 человек. Сантана-Роу состоит из жилых домов класса «люкс», которые расположены вдоль широких бульваров, лучами расходящихся от гигантского молла «в европейском стиле» с открытыми торговыми пассажами, ресторанами, садами, фонтанами и даже часовней XIX века, в разобранном виде привезенной из Франции. Реклама изображает жизнь в этом районе как один нескончаемый праздник.

«Каждому городу нужны оживленные кварталы, — мурлычут завлекательные тексты. — Для большинства людей это означает место, где можно расслабиться, сходить за покупками, выпить кофе с друзьями или погулять по залитой солнцем улице, обрамленной деревьями».

Независимо от того, верите вы или нет этим посулам об «оживленности» («оживленный» стало излюбленным словечком всех современных застройщиков), Сантана-Роу приобрел достаточную популярность, чтобы высосать всю жизнь из близлежащего Сан-Хосе. «Настоящий городской квартал» тоже существует только в рекламных буклетах. Сантана-Роу — это «молл без стен», прикидывающийся частью города; эксклюзивный частный клуб с собственной системой управления, охранниками и особыми правилами: там, к примеру, запрещено держать домашних животных. Ничто не должно мешать его бесперебойной коммерческой деятельности: когда в 2003 году местный художник Эммануэль Флипо, получив соответствующее разрешение, выложил солью на тротуаре перед своей галереей надпись «нефть не стоит крови», служба безопасности смыла ее буквально через час65.

Фальшивость Сантана-Роу настолько очевидна, что его притязания на статус полнокровного городского организма не заслуживают даже опровержения. Однако явление, которое за ним стоит, вполне реально. Десять лет назад на месте британского городка Хэмптон возле Питерборо был пустырь в 600 гектаров, но к 2015 году он должен стать крупнейшим в Европе частным поселком с 18 ооо жителей, собственным офисным кварталом, школами и досуговыми объектами. Его жилая застройка представляет собой обычную смесь домов в псевдогеоргианском и псев-довикторианском стилях, типичную для частных строительных проектов в Британии, но в «Городском центре Хэмптона» нет ничего «псевдо», кроме названия — это гигантский молл площадью в 26 ооо квадратных метров, включающий второй по величине в Британии магазин Tesco Extra. Даже когда торговые сети не строят города, они подменяют то, что некогда становилось их ядром: страстное, беспорядочное, совместно обговоренное общественное пространство — на его полную противоположность: жестко контролируемые, зацикленные на безопасности частные владения.

Города супермаркетов обеспечивают место для торговли, работы и жизни, но считать их «оживленными городскими кварталами» было бы вопиющей ошибкой. Они представляют собой то, что французский антрополог Марк Оже называет «не-местом»: фальшивые, брендированные версии реального мира, почти лишенные собственной идентичности66. Оже противопоставляет таким объектам (в частности, торговым моллам и аэропортам) «антропологические места» — пространства, несущие в себе память и ассоциации, выражающие историю. Оживленными бывают только такие места, потому что только там допускается общественная жизнь во всех ее формах: не только безопасных, знакомых и комфортабельных, но и неожиданных, странных, даже угрожающих. Общественная жизнь со всеми ее противоречиями, с приятием «другого» — вот суть города. Стоит убрать это, поместив город в корпоративную упаковку, и исчезнет сам смысл городской жизни. Как отмечала 40 лет назад Джейн Джекобе, «там, где нет естественной и непринужденной публичной жизни, горожане очень часто изолируют себя друг от друга в фантастической степени»67. Это все равно, что жить в торговом молле.

Продовольственная пустыня

Если будущее за городами супермаркетов, что ждет нас, тех, кто живет в городах, да и не только в городах, сформированных прежними, куда более тонко структурированными системами продовольственного обеспечения? Зачастую, увы, — «продовольственная пустыня». По мере того как местные магазинчики закрываются, обширные жилые зоны (особенно в бедных районах, непривлекательных для супермаркетов) остаются без всяких источников свежих продуктов.

Проведенное в 2000 году специалистами Уорикского университета исследование показало: в городе Сэндвелл на западе Англии многим жителям негде купить свежей еды в радиусе 500 метров от дома — именно такое расстояние человек в хорошей физической форме может пройти за 10-15 минут68. Казалось бы, полкилометра — мелочь, но если учесть, что не каждый может похвастаться хорошей физической формой, и к тому же многие люди работают, заботятся о детях или имеют иные обязанности, требующие немалого времени, серьезность проблемы становится очевидной. А ведь до магазина мало дойти — надо и вернуться обратно с грузом покупок. Авторы исследования выяснили, что жителям Сэндвелла приходится либо ездить за покупками на общественном транспорте, либо обходиться тем, что можно найти рядом с домом: в основном «жирной, соленой, дешевой и не скоропортящейся пищей».

Аналогичная ситуация складывается по всей стране, включая и столицу. Сегодня, через сто лет после того, какЧарльз Бут описал жизнь лондонской бедноты, соответствующая статистика шокирует еще больше. По данным Агентства по развитию Лондона, 53% детей в центральных муниципалитетах города живут за чертой бедности. Согласно другому исследованию, 13 районов в трех таких муниципальных округах частично являются «продовольственной пустыней»69.

Города настолько разрослись, что распределение продовольствия по их территории стало не менее серьезной проблемой, чем некогда была его доставка в город. В те времена, когда на каждой улице имелись магазинчики, а в каждом квартале — рынки, продукты попадали во все уголки города с помощью разветвленного распределительного механизма, основанного на оптовой торговле. Но эта система снабжения давно канула в Лету. Нынешние оптовые рынки в Британии являются снабженческим эквивалентом речных стариц, пережитками тех времен, когда путь еды по городу был совсем иным.

Сегодня через оптовые рынки проходит лишь 20% свежей еды в Лондоне, а сами они, кроме двух, — Смитфилда и Боро — перебрались на периферию. Оптовая торговля теперь обслуживает в основном социальный сектор (школы, тюрьмы и больницы), индустрию общественного питания и те немногие независимые местные магазины, что еще не закрылись. В остальном львиная доля продовольственного снабжения города принадлежит торговым сетям.

Здесь, как и во всем, что связано с едой, подход парижских властей отличается от принятого в Лондоне. Во французской столице вся оптовая торговля сосредоточена на рынке Рунжи, снабжающем широким ассортиментом продуктов магазины и рестораны города и делающем на этом неплохой бизнес. Рунжи является для розничных торговцев источником всех типов продовольствия, что несомненно облегчает им жизнь по сравнению с коллегами из Лондона, где специализированные рынки разбросаны по дальним пригородам. По итогам исследования, проведенного в 2002 году Министерством экологии, продовольствия и сельского хозяйства совместно с Корпорацией лондонского Сити, чего-то подобного предлагается добиваться и в британской столице. Планируется закрыть все лондонские оптовые рынки, кроме трех: Нового Ковент-Гардена, Нового Спитафилдса и Вестерн-Интернейшнл, а оставшиеся расширить для увеличения ассортимента продуктов и создания более комфортных условий для покупателей70. Успех или неудача этого проекта, скорее всего, определит будущее независимой розничной торговли продовольствием в Лондоне.

В 2006 году лондонский мэр Кен Ливингстон одобрил Продовольственную стратегию развития города, призванную решить некоторые из проблем, стоящих перед столицей. Признавая, что нынешняя система недостаточно эффективна и не слишком экологична, авторы документа разработали концепцию «структуры продовольственного снабжения, соответствующей поставленной мэром задаче: превратить Лондон в экологически сбалансированный мегаполис мирового класса»71. Среди конкретных целей стратегии — сокращение негативного воздействия города на окружающую среду, обеспечение «динамичности пищевого сектора» и усиление продовольственной безопасности Лондона. Документ выступает за расширение прямых продаж производителей потребителям, использование планирования для «защиты там, где это возможно и целесообразно, многообразия форм розничной торговли продуктами питания» и создание «продовольственных узлов» в качестве основы альтернативной системы снабжения в столице72.

К сожалению, стратегия разрабатывалась без какого-либо взаимодействия с сетями супермаркетов. Это, как признается в самом документе, создает определенные трудности:

«Как мы уже отметили, 70% оборота продовольственных товаров в Великобритании приходится на долю всего четырех крупных торговых сетей. Потенциал этих фирм в плане поддержки позитивных изменений весьма велик. В то же время при их неучастии возможности данной стратегии по реальному совершенствованию цепочки продовольственного снабжения резко сократятся»73.

Что ж, верно. Неучастие супермаркетов в сочетании с традиционным отсутствием поддержки со стороны центрального правительства означает, что шансы Продовольственной стратегии на достижение серьезных, а не косметических результатов были крайне малы еще до начала ее реализации. При всех своих благородных целях стратегия не в состоянии воздействовать на реальные факторы, определяющие характер продовольственной системы города. Мэр Лондона может одобрять или запрещать строительство небоскребов, давать старт масштабным проектам по сооружению жилья, даже добиться права на проведение Олимпиады. Но продовольственное снабжение столицы он контролировать не в состоянии. В этой сфере британской жизни общественные интересы и влияние корпораций просто сосуществуют, не затрагивая друг друга. Но когда они вступают в противоречие, исход конфликта предсказать совсем несложно.

Пищевые оазисы

Впрочем, есть люди, способные реально изменить характер воздействия еды на жизнь городов, — это простые потребители, мы с вами. Именно наши деньги заставляют работать продовольственную систему, и наши решения о том, какие продукты и у кого покупать, обладают большим влиянием, чем нам кажется. В 1998 году это продемонстрировал городок Саксмундхэм в Восточном Саффолке: он сказал «нет» Tesco в результате энергичной кампании, развернутой местной жительницей леди Кэролайн Крэнбрук при поддержке члена парламента от ее округа, того самого Джона Гаммера, что внес поправки в планировочный регламент.

Неутомимая леди Крэнбрук переговорила со всеми торговцами города и многими окрестными производителями, собрав конкретные доказательства катастрофического влияния будущего супермаркета на местный бизнес. Ее борьба увенчалась успехом, и через шесть лет после того, как городской совет принял решение в ее пользу, леди Крэнбрук снова встретилась с теми же торговцами, чтобы узнать, как идут их дела. Результат был просто поразительный: ни один из восьми десятков магазинов в городе не закрылся. Более того, там начали работу несколько новых торговых точек, а количество производителей питания увеличилось с 300 до 370 — с учетом общей тенденции в Британии все это кажется просто невероятным74.

По словам леди Крэнбрук, Саксмундхэм «вот-вот станет гастрономической достопримечательностью страны». Конечно, социальный состав населения города таков, что его жители не разорятся от определенного роста расходов на еду, но это же по карману очень многим британцам. Дело здесь только в расстановке приоритетов. В нашей стране не обязательно быть богачом, чтобы нормально питаться, и если мы это поймем, хорошая еда вскоре подешевеет: точка невозврата бывает и в переменах к лучшему.

Несмотря на сокращение числа продовольственных рынков в Британии, многие из них по-прежнему процветают, и отнюдь не только те, что торгуют по сниженным ценам или ориентируются на кулинарный туризм. Среди наиболее успешных — рынки, обслуживающие этнические меньшинства, чьи представители по-прежнему покупают традиционные сырые ингредиенты и готовят дома. В Лондоне, где национальный состав населения весьма многообразен, таких рынков действует немало: например, в Брикстоне, где в узких арках под железнодорожным виадуком и на пустырях рядом с ним можно купить и акулье мясо, и соленую рыбу, и козлятину, и бананы для жарки, и бамию, и плоды хлебного дерева, и батат, причем все это под громыхание рэгги. Если бы не погода, можно подумать, что оказался на Карибах.

В центре Саутхолла прямо на тротуаре продаются любые овощи из Южной Азии, в основном доставляемые самолетами через Хитроу. Здесь глупо тревожиться об угасании торговых улиц: на них толпится столько народу, что едва протиснешься, причем это отнюдь не туристы. Когда еда подобным образом выходит на передний план, даже ничем не примечательные пространства оживают, порождая человеческое тепло.

Любовь людей к этим рынкам становится очевидной лишь тогда, когда они оказываются под угрозой. Самый этнически многообразный рынок в Лондоне — Квинз-Маркет в Аптон-парке; 8о прилавков и 6о магазинчиков снабжают там припасами местные общины выходцев из Африки, Азии и с

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх