ЖеЖ

50 496 подписчиков

Свежие комментарии

  • Igara Der
    Так держать, Новокузнецк!+ Новокузнечанка ...
  • Владимир Eвтушенко
    О це бредятина!Особенности русск...
  • Оксана Дергач
    Давай фашистский шизобред не распространять? КИ, в русском языке - плотное единство или - деревянное. Слово КИРИЛИЦА,...Особенности русск...

Чирлидинг повестки дня: как пресса кроет науку

Print PDF

cheerleading-agenda-science

Резюме. В продолжение темы «двух тактик в популяризации науки» статья Ярдена Каца показывает ещё один аспект, как рынок «играет на понижение» в этой сфере (другой см. «Нужна ли наука для популяризации науки?«. Вместо просвещения общественности идёт реклама, и даже не научных результатов, а модных лабораторий и фигур, причём о науке и университетах рассказывается как о бизнесе. Вместо сообщения знаний идёт рассказывание историй об «научных атлантах», вместо реальной истории людям продают «гламурную науку», примерно как Голливуд — грёзы и т.д. Все эти негативные процессы резко усилились в последние 30-35 лет, когда вследствие коммодификации науки исследователи сами стали принимать бизнес-логику, вместо просвещения — рекламировать свои исследования для общественности, почему всё сильнее подыгрывали такого рода пиару.

Ярден Кац

«В 1894 году писатель-фантаст, журналист и сторонник евгеники Г. Уэллс (Herbert George Wells), писавший в журнале Nature, призвал учёных «популяризировать» науку. Уэллс утверждал, что когда затраты на исследования растут и государство становится главным патроном науки, учёные больше не могут позволить себе игнорировать общественное мнение:

«Поддержание разумного внешнего интереса в современном исследовании становится практически жизненно важным».

Если общественность безразлична к науке, то это грозит не только «опасностью прекращения ассигнований», но также и опасностью того, что общественность одобрит исследования «сомнительной ценности» (забавно, учитывая энтузиазм Уэллса по поводу евгеники).

Основные усилия по популяризации науки среди американской общественности были предприняты в начале двадцатого века. Миссия информационного агентства Science Service (в настоящее время — Society for Science and the Public), основанного в 1921 году, состояла в том, чтобы охватить науку средствами массовой информации и «создать», как выразилась историк Синтия Беннет (Cynthia Bennet), «избирателей, которые будут ценить, требовать и защищать научные исследования». Эти усилия были частично связаны с финансированием науки, но также были определены как создание информированного, разбирающегося в науке гражданина, который мог бы полноценно участвовать в американской демократии. Призыв Уэллса действительно был услышан: наука стала частью новостей, где она остаётся и по сей день.

Но даже с самого начала ценности, рекламируемые свободной прессой, почти отсутствовали в науке. Хотя вера в идеал рухнула, журналистика в демократическом обществе якобы «говорит правду власти». Журналист Гленн Гринвальд (Glenn Greenwald) указывает, что в политике мейнстримные журналисты часто «отождествляют себя с институциональной властью» и становятся её слугами. Такое критическое внимание было сосредоточено на том, как в средствах массовой информации освещается политика, но в обществе, сформированном наукой — от надзора до биотехнологии — освещение науки имеет большое значение для общественных интересов. Хотя ясно, что прямое сомнение в научных исследованиях, такое как отрицание изменения климата, может привести к катастрофическим последствиям, это не должно давать научному предприятию (все ещё в значительной степени субсидируемому государством) свободу от контроля.

Как оказалось, удивительно многое из научного освещения можно назвать чуть больше, чем маркетингом для элитных исследовательских центров. Несколько комментаторов признали часть проблемы, например журнал Nature выразил обеспокоенность в связи с тем, что журналисты выступают в качестве «чирлидеров», исполняющих роль «службы по связям с общественностью» для учёных, поэтому журнал призвал учёных помочь прессе «сформировать справедливый, но скептический взгляд» на научный процесс.

Но это предложение умышленно игнорирует важные изменения в том, как работают академические учёные и университеты в более широком плане. Всё более склонные к корпоративному мышлению университеты обмениваются эффектными историями, которые повышают заметность и помогают привлечь финансирование. Это означает, что учёные вряд ли помогут журналистам порвать со своими плохими привычками. В результате, вопросы, представляющие общественный интерес относительно научного предприятия, такие как тревожная тенденция приватизации академической науки, теряются ради чирлидинга.

Происхождение научной прессы

Содержание

Несмотря на высокие устремления, даже ранняя научная журналистика разделяла большую часть своих взглядов с индустрией связей с общественностью, которая также делала риторические призывы к демократии. Одним из гуру индустрии был Эдвард Бернейс (Edward Louis Bernays), определивший принципы связей с общественностью в опубликованной в 1928 году книге «Пропаганда». Его аргумент был прост: демократия может быть опасна, поэтому общественное мнение должно формироваться «невидимыми управителями», «нажимающими тайные пружины, которые контролируют общественное сознание». Работа Бернейса в политическом и корпоративном секторах хорошо известна, но он также нацеливался на науку: поскольку крупный бизнес извлекает выгоду из фундаментальных исследований (и фондов), следовательно, крупный бизнес также должен «взять на себя ответственность за объяснение их значения общественности». Пропаганда рассматривалась как необходимая для «привыкания общественности к изменениям и прогрессу». Эта точка зрения будет определять научную прессу.

Журналист Бойс Ренсбергер (Boyce Rensberger) назвал десятилетия, которые последовали, «Эпохой сенсаций» научных докладов, «когда журналистика была сосредоточена» на чудесах науки и уважения к учёным». Он отметил случай научного репортёра The New York Times Уильяма Лоуренса (William Laurence), который был настолько увлечён наукой об атомной бомбе, что администрация Трумэна наняла его писать пресс-релизы об этом. Лоуренс был очевидцем бомбардировки Нагасаки и в своём репортаже похвалил «искусственный метеор» — «творение поистине прекрасное» — и «миллионы человеко-часов того, что, без сомнения, является самым концентрированным интеллектуальным усилием в истории». Он выиграл Пулитцеровскую премию за способствование развитию науки (и правительственной повестки дня), но пренебрегал её разрушительными последствиями для общества.

Пиар пронизывал внутренний дискурс учёных. В 1953 году в журнале Science было прямо сказано:

«Наука нуждается в исключительно хороших связях с общественностью», и для учёных это просто «вопрос личного интереса».

Однако были инакомыслящие. В 1950 году химик Энтони Станден (Anthony Standen) написал книгу Science is a Sacred Cow («Наука — священная корова») — название, говорящее само за себя. Хотя Станден много ошибался насчёт науки, которую он критиковал, его описание отношения общества к науке по-прежнему звучит правдоподобно. Он писал о мире,

«разделённом на учёных, практикующих искусство в убеждённости своей непогрешимости, и не учёных, иногда презрительно называемых мирянами»,которые одурачены. Миряне видят удивительные вещи, совершённые наукой, и они впечатлены и взволнованы».

Даже самые уважаемые научные журналисты двадцатого века видели в этом свою миссию — внушать благоговение общественности. Хорас Ф. Джадсон (Horace F. Judson), журналист и автор классической истории молекулярной биологии «Восьмой день творения», хотел принести читателям фундаментальную науку, которая, по его мнению, «предлагала читателям самый высокий уровень человеческого удовлетворения … уникальное и возвышенное удовольствие».

[Одновременно обычные СМИ давали картину, мягко говоря, противоположную.

«…В программах прайм-тайм мужчины численно превосходят женщин в пропорции три к одному, а изображаемые женщины обычно моложе мужчин, с которыми они сталкиваются. Людей, не являющихся англосаксами (особенно латинос), маленьких детей и стариков на экране гораздо меньше, чем в действительности; а выходцы из меньшинств непропорционально часто получают незначительные роли. Кроме того, большинство персонажей прайм-тайм показаны в качестве лиц свободных профессий, интеллектуального труда или административно-управленческих работников. Хотя 67 % рабочей силы в Соединенных Штатах — это рабочие или люди, занятые в сфере услуг, такую работу имеют только 25 % телевизионных персонажей.

Ученые изображаются в прайм-тайм как опасные, не поддающиеся контролю сумасшедшие, и хотя в реальной жизни ученые редко совершают убийства, в прайм-тайм ни одна другая профессиональная группа не убивает с большей степенью вероятности. Наконец, если судить по телевидению, преступность оказывается в десять раз более распространенной, чем на самом деле.

… Чтобы разобраться во взаимосвязи между просмотром телепрограмм и картинками в наших головах, Гербнер и его коллеги сравнили аттитюды и верования зрителей-завсегдатаев (тех, кто смотрит телевизор более четырех часов в день) и непостоянных зрителей (тех, кто смотрит телевизор менее двух часов в день). Они обнаружили, что зрители-завсегдатаи:

  1. выражают более предвзятые в расовом отношении аттитюды;
  2. переоценивают количество людей, работающих врачами, адвокатами и спортсменами;
  3. считают, что у женщин более ограниченные способности и интересы, чем у мужчин;
  4. уверены, что наука опасна и что ученые — эксцентричные и ненормальные люди;
  5. придерживаются преувеличенных представлений о распространенности насилия в обществе;
  6. полагают, что стариков сейчас меньше и они менее здоровы, чем были тридцать лет назад, хотя в отношении пожилых людей верно как раз обратное.

Э.Аронсон, Э.Т.Пратканис. Эпоха пропаганды. Механизмы убеждения, повседневное использование и злоупотребления.

Особенно обратите внимание, как изображаются учёные (выделение), и сравните с учёными в фильмах советской эпохи. Поэтому обыватель верил скорей первой, а «популяризацию науки» воспринимал как рекламу, достоверную примерно так, как известие о чудесных свойствах нового стирального порошка. Отсюда ложные страхами одних, неоправданные надежды у других, и углубляющийся раскол между ними. Прим.публикатора]

Не стоит ожидать, что Джадсон даст критическое понимание — он пересказывает истории людей, которыми он восхищался. Тем не менее, его беспокоило, что союз науки и промышленности его времени поставит под угрозу фундаментальное исследование, которое он прославлял в своей книге, изменив «цели и общий характер (исследовательского) предприятия». Он был прав.

К 1980-м биомедицинские исследования стали заметно коммерциализироваться. Университеты начали патентовать исследования, даже когда учёные, которые их проводили, не считали это полезным и рассматривали патентование как «довольно странную вещь» (как в случае так называемых «патентов Акселя» Колумбийского университета), в то время как новое законодательство и судебные решения позволили университетам патентовать даже финансируемые государством исследования, включая генетически модифицированные организмы. Тем временем государственные расходы на фундаментальные исследования снизились как в США, так и в Соединённом Королевстве, что побудило учёных искать финансирование в других местах, в том числе в частном секторе. Журналисты вроде Джадсона, казалось, больше не были адекватными маркетологами науки.

В 1985 году Комитет Королевского общества по общественному пониманию науки (Royal Society’s Committee on the Public Understanding) опубликовал доклад, в котором исследовательским институтам предлагалось серьёзно отнестись к связям с общественностью. В докладе чувствовался дух Бернейса, призвавшего институты работать над «улучшением их связей с общественностью» и обеспечить «пресс-конференции для журналистов». Он также поставил чёткие цели средствам массовой информации: «тематические статьи особенно ценны», а «биографические и драматические подходы помогают показывать науку как человеческую деятельность».

Нарративные войны

Сегодня мощные исследовательские институты оказывают значительное влияние на освещение в прессе (как, возможно, надеялось Королевское общество). Этот коррозионный эффект наиболее очевиден, когда эти институты втянуты в конфликт. Стимулирование университетов к партнёрству с частной индустрией и патентным академическим исследованиям, естественно, создало благодатную почву для юридических сражений. Как пояснил историк экономики Филип Мировски (Philip Mirowski) в своей книге Science Mart: Privatizing American Science («Научный рынок: Приватизация американской науки») за 2011 год,

«устойчивое присутствие юристов в программах научных исследований является одним из основных определяющих факторов современного режима финансирования науки и её менеджмента».

Руководство университетов поощряет исследовательские лаборатории агрессивно патентовать свои работы, особенно в конкурентных областях. В результате миллионы могут зависеть от нарративов открытия, и в войне нарративов ключевое значение имеет благоприятное освещение в прессе.

1014636601

Возможно, самая жестокая нарративная война разразилась из-за CRISPR. Согласно Wired, CRISPR, система редактирования генома, может «устранить болезни», «покончить с голодом в мире» и «предоставить неограниченную чистую энергию». Патент CRISPR оценивается в сотни миллионов долларов — неудивительно, что университеты вцепились в него зубами и когтями.

CRISPR — это бактериальная иммунная система, которая распознаёт чужеродную (например, вирусов, попадающих в бактерии) и нацеливает её на уничтожение. После определения того, как это работает на бактериях, учёные разработали методы использования CRISPR для изменения внутри клеток животных, которые могут быть использованы для удаления болезнетворных мутаций. Широко освещался спор о том, кому принадлежит заслуга за этот прорыв. Если верить в потенциал CRISPR «переделать мир», как было написано в Wired, то этот проект был в основном сорван из-за борьбы за бренд.

Институт Броудов (Eli & Edythe Broad Institute of and Harvard) в Кембридже, штат Массачусетс, мощный центр геномных исследований, подал заявку на патент на редактирование генома на основе CRISPR и заявил, что заслуга принадлежит его собственному учёному Фэн Чжану (Feng Zhang). UC Berkeley обжаловал патент, утверждая, что работа Чжана только расширила исследования учёного Калифорнийского университета в Беркли Дженнифер Дудны (Jennifer Anne Doudna). В 2014 году Институту Броудов был предоставлен патент, который он лицензировал исключительно для терапевтического использования в компании Чжана, Editas Medicine. (Между тем Дудна основала другие компании на базе использования CRISPR.)

Дженнифер Энн Дудна

Дженнифер Энн Дудна

Оба соперника перенесли свою борьбу в СМИ. Директор Института Макговерна (McGovern Institute) Массачусетского технологического института критиковал The Economist за то, что он не воздал должное Чжану за CRISPR. В социальных сетях Институт Макговерна атаковал Thomson Reuters за то, что он не счёл нужным предсказать, что Чжан выиграет Нобелевскую премию (прогноз, основанный на показателях цитирования). На Западном побережье пресс-релизы UC Berkeley ссылаются на Дудну как «изобретателя CRISPR», пренебрегая вкладом других учёных.

Патент и прибыль

Известно, что университеты преувеличивают важность работы своих исследователей, но то, как журналисты освещали CRISPR, раскрывает негласную идеологию прессы.

STAT, новый научный журнал, издаваемый владельцем Boston Red Sox Джоном Генри (John Henry), много писал о CRISPR. STAT смог привлечь публику и известных популяризаторов науки, таких как Карл Циммер (Carl Zimmer) из The New York Times. Оказалось, однако, что STAT в основном служит крылом связей с общественностью Массачусетского технологического института и Гарварда. В разгар патентного спора он опубликовал написанный Шэрон Бегли (Sharon Begley) восторженный биографический очерк о Фэн Чжане, в котором обосновывается приоритет Чжана в открытии CRISPR, что повторяет официальный нарратив Массачусетского технологического института. Она расточает похвалы Чжану, сравнивает его с Эйнштейном и ссылается на свидетельства учёных из Массачусетского технологического института, которые институционально инвестируют в битву Чжана. Она не предпринимает никаких попыток критически изучить патентный спор или его последствия для общественности.

После публикации статьи Бегли обратилась к социальным медиа, чтобы поблагодарить Институт Броудов, а также Чжана и

«его удивительную лабораторию за то, что они показали мне, как они совершают новую революцию в генетике».

(В других публикациях STAT учёные называются «звёздными генетиками» и «суперзвёздами редактирования генома», а их Чжан, например, отделён от обсуждения интересов своей компании).

Фэн Чжан

Фэн Чжан

С другой стороны, иногда цитируется нарратив Беркли. The New York Times представил Дженнифер Дудну, а не Чжана, как истинного искателя-одиночку CRISPR, а Институт Броудов — в негативном свете. Репортаж BBC о CRISPR также полностью посвящён Дудне, в нём только мимоходом упоминается «группа, базирующаяся в Бостоне, Массачусетс».

Конечно, любимый нарратив не выбирается случайно. Как и в политической прессе, ведущие научные журналисты культивируют отношения с влиятельными институтами, работу которых они освещают, и угождают им. В так называемой «Геномной войне» 90-х годов c проектом по секвенированию генома человека Национального института здравоохранения, соперничал частный проект, возглавляемый Крейгом Вентером (Craig Venter), что вызвало разрыв между Вентером и лидерами проекта NIH, такими как Эрик Лэндер (Eric Lander), в настоящее время директором Института Броудов. В STAT Карл Циммер написал критическую статью о новом проекте Вентера, предлагающем персонализированные тесты здоровья. По словам Циммера, эта инициатива «вызывает глубокое подозрение», в то время как некоторые «задаются вопросом о том, могут ли существующие тесты Вентера сообщить пациентам вообще что-либо значимое». Вентер, пишет Циммер, также обладает «чёрным поясом по умению работать со средствами массовой информации». Трудно представить, чтобы STAT был столь же дотошен по отношению к некоторым лабораториям, базирующимся в Бостоне.

Исследовательские институты, естественно, признают ценность этих альянсов с прессой. Например, Ричард Престон (Richard Preston) из The New Yorker был назначен «писателем в резиденции» при Институте Броудов, чтобы написать книгу, в которой рассказывается об одном из учёных этого института. В лекции в качестве писателя в резиденции, Престон акцентировал, что его освещение работы учёного переводится в большие суммы денег для учёного. Майкл Спектер (Michael Specter), также автор The New Yorker, стал ещё одним броудовским автором в резиденции для работы над книгой о CRISPR — после того, как он написал о работе Фэн Чжана.

Когда линии сражения проведены таким образом, полностью игнорируется другая важная проблема: на самом деле, многие лаборатории способствовали нашему пониманию CRISPR. Согласно принадлежащему Массачусетскому технологическому институту MIT Technology Review:

«Неудивительно, что ведётся борьба за то, кто действительно её изобрёл. С одной стороны — Калифорнийский университет в Беркли, где биолог Дженнифер Дудна и коллеги из Европы говорят, что это их изобретение. С другой стороны, Фэн Чжан из Института Броудов Массачусетского технологического института и Гарварда, который говорит — нет, это он первым натолкнулся на эту идею».

Пресса в значительной степени приняла язык патентного спора, который оставляет только два варианта, чья это заслуга.

Коммерциализация академической науки, а не мелкая война за лавры — вот вопрос общественных интересов. Биомедицинские патенты, такие как патент на CRISPR, захватывают общественно финансируемую коллективную работу и затем на них выдаётся лицензия, иногда исключительная, без общественного контроля. Законодательство в области интеллектуальной собственности, связанное с этими патентами, ограничивает прогресс в исследованиях и впоследствии тормозит потенциальные приложения для здравоохранения. Расходы непомерны: плата за юридические услуги Института Броудов за участие в битве за CRISPR до сих пор обходятся Editas Medicine, которая получила эксклюзивную лицензию на терапию на основе CRISPR от Института Броудов, в сумму более 10 миллионов долларов.

Однако пресса слишком охвачена энтузиазмом по поводу всё более тесной связи между наукой и частными компаниями. STAT превозносит эту связь, похвалив профессоров , которые «окунулись» в индустрию «не выходя из башни из слоновой кости» и похвалив студентов, которые сотрудничают в сети с биотехнологическими компаниями. Журналисты иногда поднимают социальные и этические вопросы о биомедицинских исследованиях, но эти вопросы редко затрагивают партнёрские отношения между академией и индустрией.

Например, они могут спросить, этично ли создание «дизайнерских младенцев» посредством CRISPR, но вот менее абстрактных вопросов, связанных с правом собственности на финансируемые государством работы, избегают. Даже консервативные бизнес-издания, такие как The Economist и Fortune, выражали в прошлом обеспокоенность по поводу патентования университетских исследований, однако эти проблемы едва ли попали в мейнстримное освещение науки.

Но эта рефлексивная позиция, даже в качестве фасада, выглядит скорее исключением, чем правилом. Многие ведущие популяризаторы науки, такие как Йонг (Ed Yong), считают, что их функция заключается в том, чтобы «популяризировать» науку или «преподносить» её общественности. Программы, по которым готовят научных журналистов, такие как в Калифорнийском университете в Санта-Круз, называются программами Science Communication (Научной коммуникации). В проспекте программы говорится, что «женщины и мужчины, популяризующие науку, наслаждаются карьерой, которая удовлетворяет их интеллектуальную неугомонность» — образ не слишком конфликтующий с образом, традиционно ассоциируемым с журналистикой.

Гламурная наука

Научный чирлидинг предпочитает элитные институты, чья работа представлена в так называемых научных «гламурных журналах», таких как Nature, Science и Cell. Например, Йонг (Ed Yong) только с сентября по декабрь 2015 года написал пять статей, посвящённых науке Института Броудов (его материалы почти неотличимы от собственных пресс-релизов института). Циммер также неоднократно писал о той же группе учёных, чьи работы публиковались в Nature и Science. Хотя было признано, что публикация в гламурных журналах — процесс, подверженный манипуляциям, журналисты часто относятся к нему как к знаку качества научного понимания. Этот шаблонный подход даёт простой ответ на то, как сказала Бегли, было ключевым вопросом для журналистов:

«Как вы можете отделить результаты, которые, вероятно, будут истинными от тех, что предназначены для мусорной корзины науки?»

Согласно эпистемологии науки, которую многие журналисты приняли, ответ будет таким: «истинную» науку можно определять в режиме реального времени, если мы прислушиваемся к экспертам в элитных институтах, чьи статьи появляются в правильных журналах.

Трудно обвинить в этом только прессу, когда научные учреждения в значительной степени усвоили такое же отношение. Высокопрофессиональные научные журналы полагаются на захватывающие внимание истории, а учёные угождают этим журналам, часто ценой искажения содержания. Научная публикация всегда была, как сказал Питер Медавар (Peter Medawar) в 1963 году, своего рода «мошенничеством»: искажением научного процесса, чтобы соответствовать ожиданиям редакторов журналов.

Неудивительно, что в биомедицинской науке, которая, пожалуй, больше всего управляется гламурными изданиями, появилась кустарная индустрия «профессиональных рассказчиков историй», чтобы помочь учёным «общаться». Эксперты утверждают, что «рассказывание историй» неизбежно, учитывая то, как устроены наши мозги. (По-видимому, рассказывание историй «затрагивает больше областей мозга, чем рациональные, насыщенные данными сообщения»). Рассказывание историй представляет собой коммуникационную технику, способ писать лучше и создавать более привлекательные графики. Оно заменяет устаревший разговор об аргументах, свидетельствах и конкурирующих моделях, который бесполезен в наш век «отвлечения».

Но научное повествование — это не набор полезных советов по коммуникации, это идеология о том, как должна выглядеть наука, что является, а что не является желательным результатом. Когда учёные играют в игру поиска «великих историй», это, как правило, привлекает гламурные научные журналы. Биолог Рэнди Шекман (Randy Schekman) указал, как фиксация на гламурных публикациях создаёт «пузыри в модных областях, где исследователи могут делать смелые заявления, которые нужны этим журналам, при этом препятствуя другим важным работам». В реальности рассказывание историй имеет отношение к кликам и цитатам. Такие книги, как The Art of Scientific Storytelling, обещают «пошаговую формулу» для учёных по максимизации показателей цитирования — эта книга даже использовалась на курсах Гарвардской медицинской школы (Harvard Medical School). Другое пособие по рассказыванию историй отстаивает идею, что «Голливуд может многому научить учёных, как рассказать истории» — легко представить, чем бы это обернулось.

518CgHrnUBL

На практике повествование кодифицирует неолиберальную логику, посредством которой университеты всё чаще оценивают исследования. Политолог Венди Браун (Wendy Brown) в своей книге Undoing the Demos в 2015 году описала, как в соответствии с этой логикой академики превращаются

«не в учителей и мыслителей, а в человеческие капиталы, которые учатся привлекать инвесторов, хитрить с частотностью по поиску в Google Scholar и «импакт-факторами» и прежде всего, следить за деньгами и рейтингами». Эта логика была интернализирована многими учёными и финансирующими организациями. Заместитель директора NIH недавно предложил «Цитирование на доллар» в качестве показателя для ранжирования учёных, дав ещё один соблазн учёным «рассказывать истории», чтобы проложить себе путь в гламурные журналы. Некоторые учёные протестовали против культуры «рассказывания историй», открыв альтернативный журнал, предназначенный для науки, которая не просто «наука, продающая истории». Но популярность благодаря прессе и гламурным журналам приносит больше средств, поэтому разрушить форму научного «рассказывания историй» непросто.

Дело в том, что учёные, поддерживаемые наиболее эффективной машинерией связей с общественностью, оказывают непропорциональное влияние на прессу. Переход к отношению к университетам как к бизнесу — со студентами как потребителями и исследователями как предпринимателями — имеет решающее значение для понимания того, как мы оказались в этой ситуации. Когда исследование оценивается на воображаемом «рынке идей», логично, что университеты расширяют свои усилия по связям с общественностью вместе с отделами передачи технологий, которые связывают исследования в паутине «интеллектуальной собственности». Средства массовой информации используют эти пиар-методы, а не критическое мышление, для навигации по сложному интерфейсу науки и общества.

Некоторые могут возразить, что научным журналистам не хватает научной базы для критического отношения к науке. Тем не менее, часто не хватает не технического мастерства в науке, а, скорее, бдительности, на которую журналисты традиционно претендовали. Вместо этого пресса выступает с пиаровской повесткой, согласно которой, как отмечает медиа-аналитик Марк Криспин Миллер (Mark Crispin Miller), общественность

«незаметно направляется» «доброжелательными рациональными манипуляторами».

Цель, по-видимому, состоит в том, чтобы удовлетворить потребности мощных исследовательских институтов, при этом повышая поддержку науки общественностью, рассматриваемой в качестве послушных зрителей. Результат не является ни благотворным, поскольку он исключает исследование общественного интереса, и, как мы видели, не является он и рациональным. В менее выхолощенном варианте научная пресса всерьёз интересовалась бы врождённым любопытством людей к миру и научным проектом, призванном объяснить мир, в то же время стремясь стать частью четвёртой власти.

undoing-demos-brown-650

Перевод Дмитрий Райдер на ХХII веке

Оригинал 3:AM Magazine

Рекомендуем прочесть!

Let's block ads! (Why?)

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх