ЖеЖ

50 542 подписчика

Свежие комментарии

  • fastas14 января, 16:33
    А этот Навальный кому то интересен? Лёша 2%... Это всё, что о нём следует знать...Судя по материала...
  • Андрей Михайлов13 января, 19:42
    осторожнее надо быть с чужими ноутбуками... а это же гаджеты "империи добра". не удивлюсь, если старая тетка училась ...Укравший ноутбук ...
  • Konstantin Петров13 января, 19:12
    Если Путин победил, то чего же бензин опять дорожает?Победа Путина в н...

Соколы просвещения

Print Friendly Version of this pagePrint Get a PDF version of this webpagePDF

38240741f4b7a6f3d55867752c0839dc375d4b8e

Что произошло?

Содержание

Как работает научный журнал: редактор получает рукописи от ученых и, если они соответствуют минимальным требованиям, отправляет рецензентам. Рецензенты могут принять статью, могут отправить на доработку, а могут отказать в публикации; на их роль обычно берут экспертов в соответствующей области.

Большая часть «статей» Плакроуз была не материалом на основе неких наблюдений с последующим теоретическим анализом, а эссе — размышлениями на те или иные темы. Семь приняли к публикации, пять отправили на доработку, а еще восемь отвергли вовсе. Причем три из них отвергли, даже не отправляя на рецензию, — такое происходит, когда присланная рукопись очевидно плоха уже с точки зрения редактора.

Из семи принятых работ подобием эмпирического исследования было три статьи. Среди рекомендованных к доработке — две, а почти все эссе были отвергнуты — исключением была «шизоэтнография», текст, якобы написанный человеком с расстройством множественной личности. Таким образом, наличие хоть какой-то видимости эмпирической работы существенно повышало шансы на публикацию.

Впрочем, одну из семи дошедших до публикации работ приняли в журнале Sex Roles только после того, как ее же отвергли рецензенты Men & Masculinities (а рекомендованный к доработке текст для Gender & Society не принял до этого другой журнал, Gender, Work, and Organisation).

Активисты вполне убедительно показали, что можно опубликовать гуманитарную статью в журнале, даже если аргументация в ней сомнительна, а данные выдуманы, — с этим поспорить сложно.

Но заявление Плакроуз далеко от констатации эмпирически доказанного факта — оно политическое.

«Просветители» и адепты «критического мышления» заявляют, будто они продемонстрировали: если ваша работа положительно отзывается о феминизме и ЛГБТ, ее примут к публикации даже с очень грубыми недочетами. В итоговом тексте, описывающем акцию и ее результаты, появляется даже термин «обиженные исследования», grievance studies: дескать, где затрагивается некая дискриминируемая группа, там политкорректность убивает науку.

Политкорректность, в соответствии со словарями (1, 2, 3), представляет собой борьбу с теми социальными практиками и тем языком, которые направлены против определенных социальных групп. Пример неполиткорректного высказывания — использование уничижительных названий для тех или иных народов; вопрос о (не)корректности чего-либо, разумеется, следует рассматривать в контексте.

Сама по себе акция не нова: в прошлом году один из нынешних героев уже поучаствовал в публикации мусорной статьи о «концептуальном пенисе», а сама идея протащить чепуху в журнал «этих постмодернистов» восходит к Алану Сокалу, опубликовавшему в 1996 году статью «Преступая границы: к вопросу о трансформативной герменевтике квантовой гравитации» в журнале Social Text, чтобы потом в прессе заявить: смотрите, это не наука, они опубликуют все, что звучит либерально и льстит их политическим предрассудкам. Примерно ту же мысль воспроизводят сегодня и Плакроуз с коллегами (чуть подробнее о прошлых скандалах — в другом материале «Чердака»).

Что не так с текстами активистов?

Вопрос о том, в чем же заключался подвох с рукописями, стоит конкретизировать, ведь активисты пытались опубликовать совершенно разные статьи. Исследование, опирающееся на опытные данные (хоть классический опрос, хоть основанная на анализе личного опыта автоэтнография), пишется совсем не так, как эссе на тему «Как соотносится феминизм и личный выбор женщины». Разумеется, критерии «хорошести» текстов во всех случаях будут отличаться: национальный опрос не может быть основан на выборке меньше тысячи респондентов, эссе не может не содержать ссылок на авторов пересказываемых идей, а автоэтнография немыслима без включения дневниковых записей.

Что было принято к публикации:

  • описание якобы проведенных на собачьих площадках наблюдений за тем, как владельцы реагируют на попытки кобелей вскочить на других собак (принято в Gender, Place and Culture);
  • работа, где на основе якобы взятых интервью, делается вывод о связи практик мастурбации мужчин с их же убеждениями относительно сексуального насилия и насилия в отношении трансгендерных людей (принято в Sexuality and Culture);
  • анализ личного опыта посетителя ресторана с полуобнаженными официантками (отвергнуто Men and Masculinities, принято Sex Roles);
  • эссе, в котором доказывается, что тело с ожирением тоже можно назвать «выстроенным» и накопление жира есть форма бодибилдинга (принято в Fat Studies);
  • эссе относительно вопроса неэтичности публикации заведомо глупых статей (т.е. таких, какие как раз писали активисты), принято Hypathia;
  • стихи с комментариями и описаниями личных переживаний (принято в Journal of Poetry Therapy);
  • эссе на тему соотношения «феминизма выбора» с феминистским движением в целом. Активисты утверждали, что это «переделанный труд Гитлера», принято в Affilia.

Три «эмпирические» работы — это наблюдение за собаководами в парках Портленда, интервью с мужчинами, которые пользовались игрушками для взрослых и плохо структурированные наблюдения фиктивного автора, ходившего с приятелями из спортклуба в ресторан с полуобнаженными официантками. Везде утверждалось, что исследователи собрали некие эмпирические данные, но кроме того, что на самом деле никаких настоящих данных за текстами не было (это называется подлог), качество этой информации и ее интерпретация были, говоря академическим языком, уязвимо для критики.

Например, в статье, посвященной пользователям секс-игрушек, было всего 13 респондентов, а часть интервью давалась не под запись, то есть анализировать было фактически нечего. Кроме того, перечень вопросов интервьюера содержал формулировки вроде «не ощущаете ли вы, что такая практика грозит вашей маскулинности» — с точки зрения организации качественного исследования этот вопрос уничтожает всякое доверие ответам, поскольку подталкивает собеседника к определенной интерпретации.

«Качественное» — это не синоним слова «хорошее», а указание на то, что исследование не количественное. Опрос с результатом вида «52% населения поддержало новый закон» — это работа с количественным показателем, а вот анализ текста интервью с выводом «домашний труд работающие женщины описывают в терминах „второй смены“» — уже качественная статья. «Некачественное качественное исследование», таким образом, вполне возможный каламбур.

Малые выборки во всех сфабрикованных текстах сочетались с некорректной постановкой исследовательской гипотезы (например, показать снижение уровня нетерпимости к трансгендерным людям можно в рамках количественного исследования, но не на основе бесед с качественным анализом текста) и бредовыми утверждениями в разделе «Обсуждение результатов». Вот, например, выдержка из работы про собаководов:

«Суки как класс находятся в угнетенном положении в сравнении с кобелями, а кобели, которые проявляют сексуальную активность в отношении других кобелей или людей, наказываются непропорционально строже; сук постоянно и сознательно подвергают риску сексуального насилия со стороны кобелей. Параллели с человеческим обществом, которые можно сделать в рамках феминистской и квир-теорий очевидны, особенно в случае с сообществами, для которых характерно выстраивание иерархии по принципу расы, пола или сексуальной ориентации».

Еще до саморазоблачения авторов этот текст привлек внимание журналистов. Вот как оценили статью в National Review:

«По сути, вся работа Уилсон сводится к убеждению в том, что изучение проявлений культуры изнасилования и сексуальности собак в парках — это блестящий способ понять культуру изнасилования и сексуальность людей. Это, конечно, идиотизм. Почему? Потому что люди — это не собаки. Да, верно, если вы не заметили, то у нас есть ряд вполне измеряемых отличий собак от людей и то, как собаки взаимодействуют друг с другом, — это совсем не то, как люди взаимодействуют между собой». [При этом гг. биологизаторы легко результаты, полученные на самцах и самок мышей, переносят на мужчин с женщинами, хотя у них половое и агрессивное поведение управляется радикально иначе, в т.ч. потому что есть инстинкты, пусть «дорабатываемые» опытом. Или интерпретируют поведение этих последних на основании механизмов его детерминации, изученных на других видах животных, вплоть до нематод, и это не вызывает недоумения не только у публики, но, хуже всего, у значительной части биологов. Прим.публикатора]

Корректным было бы высказать гипотезу, что отношение людей к своим собакам (как владелец реагирует на попытки чужого пса залезть на свое животное) может быть связано со взглядами на то же сексуальное насилие, но авторы перескочили этот этап и перешли к рекомендациям: утверждали, что их данные можно использовать для «ниспровержения гегемонии маскулинности», позаимствовав у владельцев собак методы — мол, те электрошоком останавливали кобелей, почему бы и нам не кричать каждый раз, когда вы становитесь свидетелем «проявления культуры изнасилования»?

Мысль тривиальная: в среде, где все проявляют нетерпимость к сексуальному насилию, этого насилия будет меньше. «Сексуальное насилие» можно заменить на «коррупцию», «кражи» или что угодно еще, вплоть до «сморкания в занавески». Стоило ли такое печатать? Нужно ли быть социологом, чтобы предложить бороться с чем-либо общественным путем общественного же осуждения? С очевидностью, нет.

Что не так с выводами активистов?

Сами активисты в своем итоговом отчете не проговаривают прямо конкретные недостатки своих фейковых статей. У них нет саморазоблачения вида «вот тут мы сослались на автора, который на самом-то деле такого не пишет» или «мы проигнорировали то, что из этого утверждения должно следовать не только X, но и Y, который опровергает наш тезис». Они не представили детальных разборов своих текстов и не показали, почему же их не стоило печатать — есть только прямой переход к политическим заявлениям о поработившем область исследований феминизме. Их труд, который занял, между прочим, год, нельзя использовать на пользу никаким образом, кроме обсуждения в публикации, подобной той, что вы читаете сейчас. [Получилось не утверждение рационализма и скепсиса, обязательного для учёных, а их проституирование на потребу правой идеологии. Гг. ролевики просто отвели глаза публике, использовав тот общеизвестный факт, что громко объявить себя защитником чего-то хорошего — в нашем случае научной истины — исключительно выгодно. Имея достаточно средств, чтобы громко вещать об этом, и время от времени подтверждать, атакуя что-нибудь очевидно антинаучное, как Александр Панчин астрологию, пукающих бактерий, и черносотенных трезвенников (впрочем, его атака религии исключительно ценна, и отчасти искупает), и пипл поверит, сообразно принципу «60/40″, во всём соответствовать не обязательно.

Зато можно «от имени истины» травить исследования, неприемлемые для данных гг. в идеологическом плане, даже когда они выполнены на несравнимо большем научном уровне (вроде пересказываемых просветительской группой «Equality»). Среднестатистический обыватель всё равно верит: как верит он «затыканию ртов правым на Западе» и «травлю со стороны распоясавшихся леваков», хотя когда университет увольняет по политическим причинам, то именно левых интеллектуалов. Т.к. ниша проституирования Просвещения исключительно выгодна: на Западе её заняли Стивен Пинкер и другие модные авторы, кормящиеся с рынка бестселлеров в области научпопа, и нечто подобное формируется уже у нас «Просветителем». Прим.публикатора]

Весь их разбор, к примеру, своего эссе об искусственном интеллекте выглядит так.

Тезис: «ИИ неизбежно окажется опасным, поскольку он запрограммирован на основе маскулистской, империалистической и рационалистской информации. Белые гетеросексуальные мужчины это знают и боятся, что ИИ их подчинит подобно тому, как они подчиняли женщин и этнические меньшинства. Таким образом, ИИ должен быть запрограммирован с помощью множественных иррационалистических (видов) знаний и одарен контролем над человечеством».

Цель: «Посмотреть, напечатают ли журналы тяжелую и бессвязную смесь постмодернизма и психоанализа, которая проблематизирует причастность к белым мужчинам, науке и разуму, рассматривая их в качестве источника угнетения».

Слова «смехотворно» или «тяжелая и бессвязная смесь», которыми Плакроуз и соавторы характеризуют свой же текст, не позволяют содержательно понять, что же не так с этим текстом — и, соответственно, с той отраслью, к которой относятся попавшие под прицел «просветителей» журналы.

Утверждение «журналы опубликуют любую чушь, если она в поддержку сексуальных меньшинств и феминисток» было бы разумным, если бы статьи с прямо противоположной идеей оказались отвергнуты. А утверждать, что «гуманитарное знание дискредитировало себя», можно было бы хоть с какой-то оправданностью, только сопоставив рассылку 20 гуманитарных работ c итогами рассылки стольких же естественнонаучных текстов на том же низком уровне.

Можно довольно долго перечислять моменты, в которых Плакроуз откровенно лукавит. Заявляя о принятии журналом фрагмента «Моей борьбы» Гитлера с заменой слов «немецкий народ» на «феминизм» (или «евреи» на «белые люди» в другом, непринятом, тексте) они замалчивают то, что текст изменен намного сильнее. В тексте активистов минимум треть занимают ссылки на современных авторов, а от скандальной и запрещенной в ряде стран (Россия в их числе) книги там осталась только дихотомия «есть одна группа и есть другая группа, и с этим надо что-то делать». Зачем тут, спрашивается, тогда вообще Гитлер? Затем, чтобы продемонстрировать, как рецензенты не разглядели остатки «ауры зла» в видоизмененном тексте?

Фактический результат их акции такой: как минимум в семи научных журналах можно опубликовать статью, которая не соответствует стандартам научных работ. Какой из этого можно сделать вывод? Такой, что есть основания предполагать, что как минимум часть литературы, посвященная гендерным исследованиям, мягко говоря, не очень качественна.

Принимают научные журналы плохие тексты иной идеологии? Да

В 2018 году журнал PloS ONE — уже не культурологический, а общего профиля с упором на медицину и биологию — опубликовал статью американской исследовательницы Лизы Литтман. Ее работа описывала то, как быстро развивается расстройство гендерной идентичности — «быстро возникающая гендерная дисфория», и делала на этом основании вывод, что транссексуалы — жертвы окружения. Публикация Литтман встретила волну критики и со стороны исследователей трансгендерности, и со стороны активистов.

С методологической точки зрения статья оказалась уязвима для критики в силу того, что исследовательница опиралась только на заполненные родителями трансгендеров анкеты. В ее выборке оказались преимущественно (92%) матери подростков и молодых людей (в возрасте от 11 до 27 лет), причем пол при рождении у детей был как правило (83% случаев) женским — такую выборку крайне сложно назвать сбалансированной или хотя бы однородной, да и ответы родителей на столь деликатную тему могли иметь мало общего с действительностью.

Вопрос «Когда у вашего ребенка началась внезапная или быстро развивающаяся гендерная дисфория, проявлялось ли также что-то из перечисленного ниже?» в этом исследовании был столь же сомнителен, как и вопрос об угрозе маскулинности в «интервью» активистов, и ровно по той же причине: нельзя подталкивать респондентов к какой-либо интерпретации фактов. Часть данных, представленных Литтман, оказалась неясной или противоречивой, а ее вывод — что гендерная дисфория может быть спровоцирована сверстниками и/или друзьями — идеологически ангажированным.

А когда активистки движения за права трансгендерных людей проследили историю термина «быстро возникающей гендерной дисфории», то выяснили, что и сайты, с которых Литтман набирала родителей для своего исследования, сложно назвать нейтральными площадками: там публиковались утверждения вида «трансгендерное сообщество коллективно агитирует вступить в свои ряды заблудших фетишистов», т.е. респонденты Литтман в массе своей уже «знали», кто виноват в том, что их чадо чувствует несоответствие между своим полом и гендером. При этом сама статья Литтман была опубликована в «приличном» журнале, хотя, казалось бы, рецензенты там явно должны быть строже, чем те, что изучают эссе для публикации в журнале Porn Studies.

Другой пример — работа Марка Регнеруса, которая прошла рецензирование и была опубликована в Social Science Research. Он провел исследование детей из однополых семей и показал, что эти дети, повзрослев, чаще сталкиваются с безработицей. Профессиональное сообщество восприняло это весьма прохладно и указало, что вообще-то из собранных исследователем данных озвученного им вывода сделать нельзя; в этой истории интересно, что социолог работал на деньги консервативной организации Witherspoon Institute, которая прямо заявляла о своем неприятии гомосексуальных партнерств.

А Пола Кэмерона, который также успешно публиковал статьи против ЛГБТ, даже пришлось выгнать из Американской психологической ассоциации за отказ сотрудничать с комитетом по этике. Американская социологическая ассоциация и Канадская психологическая ассоциация официально заявляли, что Кэмерон злостно искажает результаты чужих исследований. Типичная работа Кэмерона — статья, в которой он вычисляет продолжительность жизни гомосексуалов по некрологам в газетах и делает вывод о том, что геи с лесбиянками живут на 20 лет меньше гетеросексуального населения. Эта работа содержит сразу две грубейших ошибки: избирательность выборки (сексуальная ориентация людей попадала в некролог далеко не всегда, скрывавшие ее засчитывались за гетеросексуалов) и игнорирование такого фактора, как распространение ВИЧ-инфекции. Да, ВИЧ-положительный статус встречался чаще у гомосексуалов, но сама по себе гомосексуальность не приводила к СПИДу и преждевременной смерти.

Статьи, где ЛГБТ рассматривается как некоторая болезнь или нездоровая мода, тоже бывают из рук вон плохими, и их тоже публикуют, так что дело все-таки не столько в идеологии. Возможно, плохие статьи печатают только на «горячие» и при этом гуманитарные темы? Там сложнее избежать предвзятости и в принципе проблематичнее использовать те методы, которые давно взяты на вооружение физиками или биологами. Можно было бы предположить, что проблема заключается в противопоставлении качественных методов и количественного анализа (где значимость эффектов определяется строгим математическим алгоритмом), но — нет, дело не в этом.

Принимают ли плохие статьи научные журналы другой отрасли? Да

Опыт других активистов, среди которых нельзя не отметить российского биоинформатика Михаила Гельфанда, показал, что некоторые журналы с радостью печатают даже полностью бессвязный набор слов, порожденный компьютерной программой. Вот цитата из статьи «Корчеватель», отправленной Гельфандом с коллегами в «Журнал научных публикаций аспирантов и докторантов» широкого профиля (тогда еще из списка ВАК, то есть весьма научного журнала):

«Во-первых, эффективное пространство оптического диска мобильных телефонов было разделено пополам для лучшей оценки средней латентности использованных компьютеров типа desktop».

Не ищите в этих словах смысл — его нет. У мобильных телефонов нет и никогда не было оптического диска — программа просто собрала текст из наугад взятых терминов по теме «Информационные технологии».

Статьи, созданные подобными алгоритмами, неоднократно принимали к печати. В 2012 году, например, поиск по журналам в области компьютерных наук выявил 85 статей, которые представляли сгенерированный программой SciGen бессвязный бред, и нет, они не были про феминизм, ЛГБТ или этнические меньшинства. По оценкам авторов исследования, многие журналы по кибернетике пропускали совершеннейшую чушь с вероятностью 15−20%; на этом фоне результат Плакроуз с единомышленниками несколько меркнет. И это не предел!

В 2013 году американский исследователь Джон Бохэннон отправил очень плохую статью в 304 (триста четыре, это не опечатка) журнала. В ней графики прямо противоречили подписям, а методы исследования были вопиюще некорректны — например, изучаемое вещество растворяли в спирте и сравнивали с контрольным воздействием бесспиртового раствора (эффект «препарата» при этом совпадал с эффектом этанола). В заключении авторы, чтобы уж наверняка отбить желание публиковать их труд даже у самого неграмотного и жадного редактора, написали следующее:

«Следующим шагом мы докажем, что молекула X эффективна против рака у животных и человека. Мы делаем вывод, что молекула X является многообещающим лекарством для комбинированной терапии рака».

Здесь стоит предложить читателям остановиться и попытаться угадать, сколько же статей было принято, если выше мы видели результат для культурологических журналов. Если феминистские теоретики принимают плохие публикации с вероятностью 7 из 20 (12/20, если считать рекомендованное к доработке), то сколько процентов будет у медиков с биологами в списке, составленном Бохэнноном? Может, три процента? Или все-таки меньше?

XPr-Y2pX4iA

Это иллюстрация, которая сопровождала статью, опубликованную Nano Letters (ведущий журнал по нанонауке) в том же 2013 году. Да, одинаковость образцов и прямоугольники вокруг выдают очень грубый фотомонтаж, пропущенный как рецензентами, так и редакторами. Авторы утверждали, что научились выставлять пары нанотрубок под заданными углами, а этот снимок был одним из ключевых доказательств.

Из 304 статей приняли 157, то есть сто пятьдесят семь, 52 процента от общего количества. Да, PLoS ONE отверг текст и написал очень негативный отзыв, выразив глубокую обеспокоенность этичностью работы, но куча других журналов приняла публикацию. Причем это были не только откровенно «мусорные» издания-однодневки с названиями вроде Erudite Journal of Medicine and Medical Science Research или Global Journal of Technology and Optimization, но и, к примеру, Drug Design, Development and Therapy. Последний выпускается до сих пор, поисковая система PubMed находит в нем 2079 публикаций.

Что можно по этому поводу сказать, заняв позицию «просветителей»? Пожалуйста: биологические журналы напечатают любую чушь, если в тексте пообещают лекарство от рака. Все, это конец? Нет, мы хотим разработать эффективное лекарство от рака, и то, что среди массы научной литературы по теме есть откровенная чепуха, не дискредитирует ни наш поиск, ни дисциплину, специалисты в которой этим занимаются.

Зачем так

Проблема плохих научных публикаций не сводима к какой-то конкретной области, темам или идеологическим установкам авторов или редакций журналов. Сегодня откровенно слабый текст публикует либеральная редколлегия издания, которое специализируется на исследованиях ЛГБТ, а завтра столь же уязвимый для критики текст выставят представители института, финансируемого правыми политиками и отстаивающего тезис о врожденном превосходстве мужчин. Медицинские журналы, которые, казалось бы, должны очень критически разбирать публикации по онкологии, на практике иногда оказываются «хищническими изданиями», готовыми печатать вообще все, что им присылают, лишь бы авторы не забыли внести плату за публикацию.

А если кто-то пытается выдать себя за добросовестного исследователя и намеренно фальсифицирует данные, то при некотором везении можно попасть даже в топ-5 мировых журналов. Возможно, в вашем тексте не заметят даже откровеннейший фотомонтаж, поскольку редакции исходят из вполне здравой предпосылки о том, что цель исследователя — не обмануть научное сообщество, а внести свою лепту во всеобщее дело познания. Редакторы и рецензенты не прокуроры, которые пытаются доказать вину авторов (мошенников и пройдох по умолчанию). Более того, зачастую рецензенты идут навстречу и пытаются помочь довести до публикации интересные, но откровенно слабые тексты.

Подтасовку, предпринятую Яном Шёном, работавшим в США немецким физиком, разоблачить было весьма непросто. Ключевую роль сыграли два черно-белых графика с этой иллюстрации: они, по утверждению Шёна, описывали разные образцы в разных условиях, однако две кривые почему-то идеально совпали при наложении (правая, цветная, иллюстрация). Скандал вышел грандиозным: Science отозвал девять статей, Nature семь, шесть снял Physical Review и четыре — Applied Physics Letters; сфабрикованные данные были приняты всеми ведущими журналами.

Подтасовку, предпринятую Яном Шёном, работавшим в США немецким физиком, разоблачить было весьма непросто. Ключевую роль сыграли два черно-белых графика с этой иллюстрации: они, по утверждению Шёна, описывали разные образцы в разных условиях, однако две кривые почему-то идеально совпали при наложении (правая, цветная, иллюстрация). Скандал вышел грандиозным: Science отозвал девять статей, Nature семь, шесть снял Physical Review и четыре — Applied Physics Letters; сфабрикованные данные были приняты всеми ведущими журналами.

В области гендерной проблематики, которую в ангажированности обвиняют Плакроуз и соавторы, большинство исследований делается при очень скромном финансировании. Фейковые авторы, которых Плакроуз отправила в редакции, были изображены преимущественно активистами, работающими вне академического сообщества, группа выдавала себя за тех, кто делал свою работу на голом энтузиазме, потому к ним подошли с позиции «давайте попробуем сделать хоть что-то».

А вот вопрос «Можно ли вытащить здравое зерно из очень плохого эссе или откровенно слабой попытки выполнить научную работу?» уже весьма дискуссионный. С одной стороны, называть «наукой» можно только то, что соответствует определенным требованиям и никакой человеческий фактор учитываться при разделении науки от публицистики не должен. С другой стороны, каждая известная нам область научных интересов развивалась от совершенно умозрительных (привет, Аристотель!), пространных рассуждений до строгих исследований, и абсолютное большинство естественнонаучных публикаций XIX века сегодня завернули бы еще до рецензирования.

Работы на «чувствительные» темы — например, изучение сексуальных практик, травли в коллективе, переживания смерти близких, изменения отношения к своему телу после, скажем, удаления матки или молочных желез — фактически невозможно проводить при помощи масштабных опросов. Это не те вопросы, на которые респонденты согласятся отвечать незнакомым людям. В подобных случаях работают иные методы, и ученым приходится мириться с тем, что данные «плохи» по меркам общенаучных стандартов, — «хороших» данных ждать часто просто неоткуда. Ряд ключевых опытов в истории «нормальных» наук, кстати, тоже был весьма сомнителен с точки зрения стандартов 2018 года: Резерфорд сделал вывод о строении атома по наблюдаемым в темноте слабым вспышкам на флуоресцентном экране. Сегодня тот же опыт воспроизводят с фотоумножителем, и ни один журнал не примет результат визуального наблюдения без фиксации приборами.

Операции Плакроуз и коллег не хватило главного — четко обозначенной альтернативы. Если бы все те же статьи были затем не просто опубликованы, но и разобраны самими активистами с указанием на то, как сделать адекватное исследование в той же области, это действительно могло бы стать событием года. А пока мы лишь в очередной раз убедились в двух вещах: (1) издательская модель уязвима для тех, кто готов злоупотреблять ее недостатками, и что (2) есть среди адептов идеологии «просвещения» те, кто хочет, чтобы феминизма в гуманитарных исследованиях было поменьше.

Разговоры о том, что «феминистские журналы печатают плохо замаскированный Mein Kampf, что «вся отрасль идеологически ангажирована и публикует любую ерунду в защиту геев и чернокожих», по мотивам этой акции неуместны. Это не эксперимент — активисты не провели контрольных опытов и их собственная попытка воспроизвести научный метод столь же провальна, сколь провальны принятые в гендерные журналы тексты. Блестящая работа для публицистов, но никакая — для исследователей.

Вопрос «Что нам делать с научными статьями и системой их производства?» возник, прямо скажем, даже не вчера. Сдвиг в сторону модели открытых журналов (берут деньги с авторов, но бесплатны для читающих), удар по издательствам со стороны пиратского SciHub (система, которая позволяет выкачивать статьи без оплаты) [Мы бы не упоминали SciHub в столь негативном ключе — адм. EQ; но коммерческий журнал, видимо, не может иначе — ворон ворону глаз не выклюнет. Прим.публикатора], хищнические журналы — все это давно и хорошо известные любому аспиранту проблемы. Валидность автоэтнографии, проблема изучения скрытных меньшинств и малых субкультур, проблема привнесения в научную работу личного отношения — тоже темы, на которые написаны буквально горы текстов. Текст американских активистов добавляет к этим горам ложку пусть даже и яркой шелухи, пользы от которой практическим попыткам человечества разобраться в себе — нет.

Оригинал Чердак

Источник Equality

P.S. публикатора (вынесено из комментов)

«Спасибо большое, сам собирался писать о «соколах», но тут чётче и лучше. И мои пять копеек: если б данных гг. действительно интересовала борьба с «плохой наукой», а не с «безумием левых активистов», как пишут в программном заявлении в Areo, они б в первую очередь обратили внимание на теоретические конструкции, для которых давно показано несоответствие фактам («обмен еды на секс», «избегание инбридинга», «отбор родичей» https://vk.com/wall187880884_6732 и много ещё что из социобиологии). Или на эмпирические обобщения, которые устойчиво не воспроизводятся, и тем не менее числятся как составляющие «модных теорий»: правило Бейтмана, правило Трайверса etc.. Или на недавнее опровержение модной идеи, что пальцевый индекс (отношение длины указательного пальца к безымянному) отражает важные черты личности, в т.ч. маскулинность/феминность психологии.

Всё это, тем не менее, скандала тем не менее это не вызывает, хотя долговременная неспособность эмпирии «зачеркнуть» несоответствующее ей объяснение, или «лучшей» теории вытеснить «худшую» вполне скандальна, ибо входит в клинч с (в принципе верным) представлением, как работает «нормальная наука». Единственное разумное объяснение такой «непотопляемости» ложного знания — в его соответствии идеологемам «большого общества», когда социальные идеи, индуцирующие появление подобных теорий, одновременно оказываются «скрепами» и «несущими опорами» последнего. Тем более что историей науки показана ключевая роль метафор связанных с «больными проблемами» большого общества в создании концептов новых научных направлений — как перспективных, так и не очень, вроде социобиологии (о ней см. Lewontin, 1982).

Или (другой вариант) они б обратили внимание на «плохую науку», созданную биологизаторством в хороших (и даже лучших) журналах. О ней пишет известный лингвист Касьян:

“Однако вернемся к общей проблеме механизма рецензирования (peer review) в научных журналах. Качество обеих статей Элхаика в Genome Biology and Evolution настолько низкое, что явно говорит о проблемах с процедурой peer review. Эти псевдонаучные тексты не могли пройти через фильтр непредвзятого генетика, историка или лингвиста. Редактором первой статьи указан Дэн Грор (Dan Graur) — известный генетик, блогер (http://judgestarling.tumblr.com), борец с «плохой наукой» и автор множества критических статей [sic!!!].

Примечательно, что Грор был руководителем Элхаика в аспирантуре, они являются соавторами 21 статьи, включая немало критических, в том числе и крайне сомнительную статью в соавторстве с Анатолием Клёсовым, генетиком-любителем, провозгласившим концепцию «научного патриотизма» и выводящим разнообразные народы Евразии от «славян-ариев» (Elhaik et al. 2014b). (Подробнее об этой теории можно прочесть в ТрВ-Наука № 170 от 13 января 2015 года [1]. — Ред.).

Увы, казус Элхаика иллюстрирует общую проблему с междисциплинарными штудиями: в последние годы в естественнонаучных журналах, включая и самые высокорейтинговые, размножились статьи, наполненные сомнительными методами, ошибочными входными данными и обильными спекуляциями в лингвистике и истории. Некоторые яркие примеры, вызвавшие негодование среди лингвистов и историков: Bouckaert et al. 2012 в Science (локализация прародины индоевропейских языков математическими методами байесовской филогеографии: необоснованный метод, ошибочные языковые данные, неточное картографирование), Atkinson 2011 в Science (африканская локализация праязыка человечества: необоснованный метод, ошибочные языковые данные), Pagel et al. 2013 в PNAS (филогения ностратической языковой макросемьи: некорректная интерпретация языковых данных). Совершенно очевидно, что эти статьи не проходили полноценного рецензирования со стороны лингвистов».

«Славянский язык идиш и другие издержки системы peer review»

Так что будь данные гг. действительно ревнителями хорошей науки, они, может, дотумкали б, что их стигматизация гуманитарного знания такому способствует. Возможность понять, что биология, в силу ключевой роли в ней биоразнообразия и, соответственно, систематики, существенно ближе к гуманитарным «наукам об обществе» (человеке,  поведении или культуре», чем к физике-химии, я и не предполагаю.

Для этого надо 1) в сфере разума отойти от токсичных идеологем сциентизма, знакомиться с современными данными о социально-политических, культурных и идеологических детерминантах, определяющих структуру теорий и направление научного поиска, что у отдельных исследователей, что у сообщества в целом и пр.; 2) в сфере эмоций подавить кипящее внутре возмущение от того, что «больше нельзя назвать негра ниггером, а женщину другом человека» (хотя относиться к ним сообразно этим названиям не мешает никто, это даже приветствуется. Это ооочень заметно в риторике про «честный разговор на темы расы, пола…».

В самом деле, какое отношение «разговор» имеет к исследованию? Если оно хорошо спланировано и честно проведено, результат не зависит от взглядов автора — и в этом смысле (и только в этом) научное знание объективно, а наука академически беспристрастна, хотя её деятели — люди, столь же вовлечённые в социальную жизнь, идеологические контроверзы и политическую борьбу, как и обычные граждане. И даже больше — в силу профессиональных умений изучать вопрос, формулировать проблему, отыскивать и исследовать аргументы, преподавать другим и пр.

Забавно, что ваше сообщество (Equality, где комментировал) — лучший довод против идеи об «обиженных исследованиях». При чётко выраженной идейной позиции (феминизм, либерализм, антисексизм и пр. — всё то что не нравится гг. пранкерам) вы разбираете «острые вопросы», затрагивающие интересы и взгляды многих, почему вызывают баттхёрт одних и хайп других, наиболее объективно и на хорошем научном уровне, что в биологии, что в гуманитарных дисциплинах, — почему собственно я считаю за честь вам помогать своими зоолого- или этологическими знаниями, хотя многое в вашей идеолого-политической ониентации мне неприемлемо.

Другой пример: изложение женско-мужских различий или соотношение биологического и социального в книге феминистки Корделии Файн «Тестостерон Рекс» идёт на существенно лучшем научном уровне, чем в биологизаторской «Антропологии пола» М.Л.Бутовской. Там нет «кусочков паззла», которые автор «прячет в угол», не сообщая о них читателю «при сборе картинки», и нет кусочков, на момент выхода книги уже дискредитированных новыми исследованиями, а у Бутовской очень много.

И наоборот — регулярные оппоненты сообщества, вроде Александра Панчина, с одной стороны, радостно тиражируют достижения «соколов просвещения», с другой — раз за разом демонстрируют ту самую идеологическую слепоту, которую «сокола» ищут у носителей неприятных им взглядов, как ту соломинку из евангельского мифа (а не найдя — влёгкую фабрикуют). Скажем, поддерживая утверждения очевидного лжеучёного, ещё и неспециалиста, Протопопова, или аналогичные казусы Е.Тимоновой, только потому что там «правильный взгляд на мир и человека», в готовности зайти очень далеко в этой поддержке (до прямого вранья и выдумок «на коленке» и пр.). Да и с т.з. биологии «культура изнасилования» у собак» — в точности то же самое, что «войны у шимпанзе» или инфекции, определяющие форму религиозных ритуалов  и пр.: и что о втором и третьем сегодня говорят всерьёз, в отличие от первого это не вызывает оторопи, куда большая проблема современной науки — только не «гендерных исследований». Или что слишком мускулистое тело бодибилдера (и вообще профессионального спортсмена) столь же неестественно в смысле повышения риска ряда проблем здоровью, искусственных, зачастую опасных средств его создания и пр., что слишком жирное тело толстяка, появление того и другого также связано с определёнными формами культуры, стереотипами и пр.

P.P.S. С чем реально проблемы в гендерных исследованиях?

Известный социолог Татьяна Борисовна Щепанская в 2-хтомнике «Антропология власти» пишет о трудностях изучения высокостатусных групп:

«Следует сделать отступление и остановиться на природе проблем, возникающих в случае изучения высокостатусной среды. Эти проблемы связаны как с затруднением доступа, так и с проигрышной позицией этнографа в случае конфликта интерпретаций. Авторы обзоров
публикаций по «домашней» этнографии и этнографии города, вышедших в 1980-х и 90-х гг., отмечали малое число исследований высокостатусных групп, так называемых «studies up».

M. Моффатт [Moffatt 1992], рассматривая работы американских антропологов об американской (США) культуре за 1970-е и 80-е гг., среди нескольких сотен изданий обнаружил только четыре «studies up».  При этом он отмечает, что трое авторов фокусируют внимание на группах, обладающих меньшей властью в своей (высокостатусной) среде, например женщинах, либо рассматривают имиджевые, наиболее демонстрируемые и публичные, практики элиты (филантропию). Один из исследователей получил доступ к изучаемой среде (корпоративному менеджменту) благодаря своим личным связям. Никто из четырех не имел возможности проводить полевые наблюдения на постоянной основе или получить доступ к частной жизни изучаемых групп. Лаура Надер, исследуя процессы контроля, осуществляемые профессионалами, задается вопросом, «почему американским антропологам трудно исследовать процессы контроля в Соединенных Штатах», обращая внимание,
что антропологи, как и прочие граждане, обусловлены своим обществом и его установлениями [Nader 1997: 712].

Французские исследователи М. Пэнсон и М. Пэнсон-Шарло посвятили этой проблеме специальную статью, в которой относительно малое число исследований, посвященных элите, объясняют исходя из соотношения позиций социолога и тех, кого он изучает [Пэнсон, Пэнсон-Шарло 1996].

Авторы предлагают несколько объяснений: затрудненный доступ к высокостатусным группам; на такие исследования редко бывает (оплаченный) социальный заказ — гранты в основном выделяются на изучение низкостатусных групп, с целью более эффективного управления ими; исследователь чувствует себя комфортнее, когда статусная асимметрия складывается в его пользу, а не наоборот. В дополнение ко всему, исследования господствующих классов, как пишут авторы статьи, могут
быть опасны тем, что раскрывают механизмы власти и ее воспроизводства, а также воспроизводства социальной элиты; они нарушают молчание, которым окружают себя привилегированные классы (особенно это касается частной жизни). Все это было бы нарушением правил социальной коммуникации,обеспечивающих сохранение иерархического устройства. Позиция социолога в этой ситуации воспринимается как «шпионская», как будто он «выдает» среду, которая приняла его как наблюдателя [Пэнсон, Пэнсон-Шарло 1996]. Замечу, что последнее соображение вообще-то относится и к изучающим низкостатусные, маргинальные, группы —для них обнародование может быть даже опаснее, поскольку у них нет ресурсов для сопротивления.

Еще одно затруднение в исследованиях высокостатусных групп связано с конфликтом интерпретаций, в котором преимущества властного дискурса оказываются не на стороне антрополога. Если описания и выводы исследователя противоречат моделям самопрезентации изучаемой среды, то социальный статус интерпретаторов имеет решающее значение, поскольку легитимность интерпретации зависит от социальной позиции, с которой она производится. В упоминавшейся выше статье Лауры Надер есть эпизод с выставкой в Музее Смитсоньевского института, посвященной месту науки в американском обществе.

Организаторы выставки предложили интерпретацию темы, отличающуюся от общепринятой, и столкнулись с оскорбленной реакцией некоторых членов научного сообщества, которую автор сравнивает с реакцией коренных народов на любую репрезентацию их культур, если эта репрезентация не соответствует их собственной или не контролируется ими. Со стороны научного сообщества в адрес организаторов «звучали имплицитные и явные угрозы лишить работы, призывы к пересмотру и изменению (исправлению) концепции выставки, обвинения и демонизации науки. Оскорбленные ученые хотели сценария, который изображал бы славу американской науки и технологии, который бы прославлял Нобелевских лауреатов. Контекстуализированная научная репрезентация рассматривалась как враждебный акт… » и т. д. [Nader 1997: 718].

Высокостатусные группы стремятся сохранять контроль над информацией о себе и ее интерпретацией. К этому стремитcя, разумеется, любая группа, однако в распоряжении высокостатуспых имеются и влияние, достаточное, чтобы дезавуировать «неверную» интерпретацию, и санкции, способные понизить статус интерпретаторов (ср. угрозы увольнением в описанном случае). М.Пэнсон и М. Пэнсон-Шарло также отмечают, что исследование «studying up» о тачает, что придется столкнуться «в поле с агентами, в гораздо большей степени наделенными различными формами капитала, зачастую включая и культурный, — с агентами, богатыми символическим капиталом (благами, манерами и знаниями), способными продемонстрировать и сделать неоспоримой легитимность занимаемой ими позиции. Крупный буржуа всегда умеет поставить вас на место» [Пэнсон, Пэнсон-Шарло 1996: 45].

Все это означает ограничение возможности исследования групп, обладающих более высоким статусом, чем исследователь, ограничение, заложенное в самих правилах научной коммуникации, которая складывалась так, чтобы обслуживать управление, а не деконструировать его. Работая в колониях, антропологи (как теперь выясняется, к несчастью) редко изучали культуру колонизаторов. Изучение «своих» обществ начиналось с фольклора «народа», в применении к высокостатусным группам (политикам, профессионалам) антропологические термины «племя», «ритуал» и т. п. до сих пор используются «как дистанцирующие тропы» и воспринимаются скорее как сатирические [Moffatt 1992: 213]. В качестве примера можно привести одно из самых известных антропологических исследований политической сферы США—«Племена на Холме» [Weatherford 1981].

Его автор, антрополог, работая в качестве помощника сенатора Дж. Гленна, получил возможность провести исследование повседневной жизни Конгресса США традиционным для антропологии методом включенного (участвующего) наблюдения. В результате получилась книга, в которой повседневные практики сенаторов и структуры их взаимоотношений описываются в терминах племенных практику разных народов от Мезоамерики до Новой Гвинеи. При этом автор чаще всего уходит от уточнений, являются ли сходства проявлениями общих принципов политического поведения или это просто аналогия [Lewellen 1992: 191]. В любом случае само сопоставление повседневных практик американских конгрессменов с «племенными» воспринимается как курьез, а книга (еще и благодаря своему доступному и яркому стилю) заняла свое место где-то на грани «поп-антропологии».

Источник «Этнография политики как проблема«

Замечу, что здесь описан главный минус сегодняшних гендерных исследований, именно геттоизация. Это м.б. очень качественно, интересно и ново (фамилии интересующимся хорошо известны), но это то, что делается женщинами и про женщин. А надо бы — чтобы исследователи независимо от пола (нации, расы, любви или нет к научной фантастике и пр. категории принадлежности) анализировали бы бытие, проблемы, достижения, барьеры и уязвимости женщин и мужчин на одном основании. И лучшее основание здесь — марксистская методология, поскольку она

а) полагает что человеческие качества, в т.ч. различия «по принадлежности» не природны, а делаемы, и именно эта т.з. «имеет тенденцию подтверждаться«, и

б) её анализ настроен на анализ процессов эксплуатации и её «остаточных деформаций» в культуре — угнетения с дискриминацией (там где для этого есть «время и место», в классовом обществе).

Рекомендуем прочесть

Let's block ads! (Why?)

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх